Друг сына

– Блин… Мира, мне давно надо было с тобой нормально поговорить… – вздыхает он, запуская пятерню в волосы, – но все никак не получалось. То ты меня прогоняешь, то бегаешь от меня, то Турции-шмурции всякие, то вообще бандиты! Не угнаться за тобой никак! Даже предложение нормально сделать не дала!

Молчу, признавая его правоту.

У нас с ним действительно как-то все непонятно.

В первую очередь, потому, что я сама долго не хотела воспринимать его всерьез, изо всех сил гнала от себя. И кто-то другой не выдержал бы, сто процентов.

Но Матвей…

У него, наверно, гены носорога в крови, точно.

Потому что догнал, настоял, заставил с собой считаться.

И теперь мы точно поговорим.

Не уверена, что итог разговора Матвею понравится, конечно, потому что я в любом случае пока при своем мнении остаюсь.

Глава 37

– Мира, если ты думаешь, что мне не пофиг на мнение отца, – Матвей, чуть подуспокоившись, продолжает говорить уже более размеренным тоном, – то ты глубоко заблуждаешься. От родительской сиськи я еще в шестнадцать лет отпал, и первые свои бабки заработал тогда же, в порту, сисадмином.

Молчу, рассматривая его серьезное, такое притягательное лицо. Чуть сдвинутые к переносице прямые брови, искрящиеся вниманием глаза, твердый изгиб губ. Он небритый, опять. И мои щеки и шея это сегодня очень хорошо прочувствовали.

Матвей держит меня за руку, перебирает грубоватыми подушечками пальцы, неожиданно аккуратно поглаживая, словно что-то хрупкое, невероятно ценное.

Каждое его движение – суть внимание и любовь.

А я…

Я настолько привыкла к обычным, самым проходным мужчинам в своей жизни, к тому, что они меня используют, так же, как и я их, естественно.

И потому долго, очень долго не замечала все эти крохотные, но такие отчетливые сигналы того, что рядом со мной человек непростой. Для меня непростой.

Что он относится ко мне по-другому. И я к нему тоже по-другому отношусь. Надо же, мне тридцать восемь, а в каких-то реакциях своих я засторопилась на двадцати годах, когда получила первый, самый болючий урок-прививку от доверия и любви.

– Мой отец… – Матвей делает небольшую паузу, вздыхает, словно подыскивая слова, а затем продолжает, – ты уже поняла, что он непростой. И он всегда был тем еще жесткачом. По отношению ко мне – особенно. Чтоб ты понимала, мы богаты были всегда. Еще прадед был нехилым партийным деятелем, много чего сделал для города.