Любимая учительница

Давид еле слышно выругался, наполовину по-русски, наполовину на своем непонятном языке, еще крепче сжал мою руку и сделал неопреденное двидение по направлению к дому, словно собирался утащить меня туда прямо на глазах предполагаемого жениха.

Но я уже опомнилась, и, жутко покраснев, вырвала ладонь из его обжигающих пальцев.

— Милая! — Юрик подошел, стрельнул глазами в Давида, и, играя на публику, интимно коснулся губами моего виска, — куда это ты?

— Яаааа… — я покраснела еще сильнее, наверно, даже не покраснела, а побуровела, слыша за спиной тяжелое, ничего хорошего не предвещающее сопение Давида, спешно пытаясь выдумать, куда это я иду за руку со своим студентом, с красными натертыми губами и разворошенной прической.

— Яаааа…

— В туалет, наверно? Платье поправить? — помог мне Юрик, широко улыбаясь, и показательно не замечая наверняка зверского выражения лица Давида.

— Дааааа…

— Пойдем, я провожу тебя, милая.

Он кивнул Давиду, взял меня под локоток и, как ни в чем не бывало, увел прочь, оставив озверевшего парня на крыльце, буквально метр не успевшего дотащить меня до точки невозврата.

Поздоровавшись со всеми присутствующими жизнерадостным возгласом и помахиванием руки, Юрик завел меня в дом через кухню и открыл дверь, за которой находилась просторная ванная комната.

— Давай, дорогая, приходи в себя, а то на тебе лица нет, — улыбнулся он и встал у двери, скрестив руки и разглядывая меня с веселым недоумением, — и помады на губах тоже нет, я смотрю, и надо бы засосы чем-то закрыть…

Я повернулась к зеркалу, уставилась на совершенно незнакомого человека, глядящего на меня оттуда.

"Понимание, чего я только что избежала, свалилось на меня, как пыльный мешок в темноте, и отозвалось мурашками по коже.

Руки задрожали так сильно, что я вынуждена была уцепиться за края раковины.

— Дорогая, — Юрик, поняв, что мне плохо, подошел и обнял за плечи, глядя в зеркало в мои глаза, — успокойся. Давай я тебе помогу.

Он повернул меня к себе, намочил ладонь и провел по лицу, шее и затылку, приводя в чувство.

— Вот так, все хорошо, — приговаривал он, — а то совсем растрепалась.