Дорога

Я останусь отцом наших детей, буду приезжать, помогать, если ты не возражаешь, но рваться между двумя семьями я не могу. Я не уверен, что поступил правильно, уйдя к тебе, наверное, мне не следовало этого делать.

– Скатертью дорожка! – выкрикнула Лиза напоследок.

Он спустился вниз, положил чемодан в багажник, сел в машину и испытал, совершенно неожиданно для себя, огромное облегчение. Сейчас он приедет домой, словно из командировки вернется, из тяжелой, долгой, изматывающей командировки. Попросит прощения у Любы.

"Проезжая мимо телефона-автомата, он притормозил, подумав, что надо бы предупредить Любу, нехорошо сваливаться как снег на голову, а вдруг она не одна? Кроме того давнего романа с мальчиком из отдела снабжения, он больше не замечал, чтобы у Любы кто-то был, но то был все-таки период совместной жизни, а теперь он ушел и предоставил ей полную свободу. А вдруг она этой свободой воспользовалась?

Родислав припарковал машину, нашел в кармане монетку и зашел в будку.

– Любаша, тебе удобно, если я сейчас приеду? – спросил он, когда жена сняла трубку.

– Ты решил вернуться из Магадана? – спросила она без тени усмешки.

– Я решил просто вернуться, – ответил он и замолчал.

В трубке повисла долгая тишина, и Родислав даже подумал, не пропала ли связь. Наконец до него донесся голос Любы:

– Хорошо, что я еще ничего не сказала папе и Лельке. Я тебя жду.

Он повесил трубку и бегом побежал к машине. Сейчас он подъедет к своему дому, поднимется на четвертый этаж, откроет дверь своими ключами и наденет свои любимые тапочки, которые подарила ему Люба на Новый год.

В январе 1986 года Николаю Дмитриевичу Головину исполнялось семьдесят лет. Люба, старавшаяся все делать заранее, озаботилась подготовкой к юбилею еще в октябре.

– Папа, составь список гостей, – просила она каждые два-три дня.

– Зачем так рано? – недоумевал Головин. – Успеется.

– Не полгода, а два с половиной месяца. Надо обязательно составить список, чтобы понимать, сколько будет человек.

– Да какая тебе разница? – сердился Николай Дмитриевич. – Ну, двадцать, ну, двадцать пять…

Этот разговор повторялся до тех пор, пока Люба не приехала к отцу и не заставила его хотя бы устно перечислить всех тех, кого он хотел бы видеть на своем юбилее. Головин недовольно поморщился, но настоятельную просьбу дочери выполнил.