Дом у воды

А там, глядишь, Гаранин на тетеревов охотиться пойдет…

Кульбит в душе поморщился. И не охраняет никто, и до нее самой в случае опасности не добежать. Но мучаясь от духоты в жарко натопленной избе Михеича, Гена Лурдин трезво оценил ситуацию. Добраться незамеченным до Светланы никак нельзя, а чужих поблизости не наблюдалось. И скорее всего, у людей Дунаева есть только расплывчатые сведения о месторасположении Светы. От тех же попутчиков или проводников. Нет у них достоверной информации. Иначе бы все уже здесь были Оцепили бы Крушинино и это… как его?… Гречихино.

Они будут ее искать в самом Зарецке, но уж точно не в заброшенной деревне на краю дикого леса.

«Ай да Светка, — довольно хмыкнул про себя Гена, засыпая. — Вся в Цагерта пошла. Такая же хитроумная!»

Светлана, поправив у Олеськи задравшееся одеяло, пощупала прохладный лоб. Температура спала, но вполне возможен и рецидив. А лекарства дядюшки де Анвиля осталось на один только раз. Конечно, там в Крушинино уже приехал и, наверное, дрыхнет без задних ног Лурдин, и если надо, то Гаранин и в ночи туда смотается.

За эти несколько дней она по-другому стала относиться к Арсению. Хозяин- самодур, трахающий приглянувшихся туристочек, внезапно превратился в заботливого и надежного мужика, ежедневно приносящего с охоты глухаря или тетерева. А то и парочку. Длинными

изматывающими ночами, когда малышка металась в жару, а Света, бледная и уставшая, обтирала ее уксусом, ездил на гору за Сергеем. А потом подменял Свету, давая ей час-другой передышки.

Он сам варил из дичи насыщенный бульон и внимательно наблюдал, как Света по ложке вливает Олеське в рот теплое варево.

В какой-то момент он чуть было не ляпнул «За маму, за папу», но вовремя нашелся:

— За зайчика, за ежика и за Жиробаса!

Кот за время болезни Олеськи раздобрел и ни в какую не соглашался возвращаться в Курыгино. Он словно приклеенный лежал у малышки в ногах и довольно мурчал.

— С ним так уютно, — слабо улыбнулась Олеська.

— Кот-мурлыка, — подмигнула ей Света, а сама подумала, что с девочкой в доме стало теплее и радостнее.

Словно сам Гаранин потихонечку оттаивал от какой-то давней боли и уже смотрел на мир добрым взглядом. Каждый вечер, уложив Олеську спать, они запирались в комнатке, где стоял переносной душ. И занимались любовью. Но назвать ласками те порывистые объятия или прикосновения никто бы из них не решился. Как только закрывалась дверь, каждый из них становился зверем и добычей одновременно.