Дьявол, который ее укротил

– Сколько же у меня швов… по всему телу?

– Немного, – вздохнул отец, краснея.

Значит, лжет. Ему следовало бы сначала попрактиковаться: уж очень все очевидно.

Впрочем, она не так уж сильно хочет знать. Рано или поздно увидит сама… когда хватит смелости сорвать покрывало с зеркала.

Морщась от неловкости, отец продолжал:

– Я ни на секунду не сомневался, что ты поправишься, но… могло быть куда хуже, а я, едва не потеряв тебя, многое понял. Увидел себя со стороны и устыдился. Я не слишком общителен. Я педант, часто ворчу, я…

– Ты не говоришь ничего такого, чего бы я уже не знала, – перебила она.

– Мне пришло в голову, видишь ли… как это сказать… черт возьми, – бессильно выдохнул отец.

– Что? Да говори же!

Он снова вздохнул. И, как ни странно, взял ее руку.

– За эти годы мы так часто ссорились, что это вошло в привычку. А там, где появляется привычка, мы теряем возможность мыслить шире. Сейчас я вдруг осознал, что ты можешь подумать, будто я не люблю тебя.

Он робко взглянул на дочь, словно проверяя ее реакцию. Офелия, не веря ушам, уставилась на него. Она не знала, что сказать, да и можно ли вообще говорить, когда в горле стоит комок. И глаза, кажется, повлажнели…

– Я хочу признаться тебе в том, чего не знает даже твоя мать, – продолжал он. – Детство у меня было нелегким. Меня посылали в лучшие школы, где учились дети самых знатных семейств Англии. Как же горько я сожалел об этом! Мальчишки могут быть очень жестокими.

Он словно очутился в прошлом, захваченный старыми горестными воспоминаниями. И, как ни поразительно, Офелия смутно понимала, почему он ей исповедуется.

– Ты говоришь так, словно стоял на улице, заглядывая в окна школы, куда тебя не пускали. Твой титул ничем не хуже остальных.

– Знаю. И подозревал даже, что это чистая зависть, потому что моя семья была довольно богата, а многие мальчишки, несмотря на более высокие титулы, были бедны, как церковные мыши.