Реквием

И она не хочет понимать, что прошло уже десять лет и ее попытки казаться убитой горем просто смешны. Она тщательно культивирует из себя трагическую и непонятую фигуру. А тут еще смерть Барсукова подвернулась, как удачно, можно и на этом поиграть, можно сказать, что погиб жених, и пустить светлую девичью слезу.

Дюжин с осуждением посмотрел на нее.

– Слушай, Каменская, ты потрясающе цинична. Не может быть, чтобы все было так, как ты говоришь. Почему ты во всех людях видишь только плохое? Почему ты сразу начинаешь подозревать их в неискренности?

Настя с интересом глянула на коллегу.

– Знаешь, Пашенька, лучше изначально думать о людях плохо и потом радоваться, что они оказались лучше, чем ты думал, нежели сразу доверять им и потом локти кусать, – примирительно произнес Коротков. – Считай это проявлением нашей сыщицкой профессиональной деформации. А на Аську ты напрасно бочку покатил, она не циничная, а рациональная.

– Какое? – тут же спросил Дюжин.

Коротков не ответил, а Настя задумчиво сказала:"

"– Пожалуй, ты прав, Юра. Другого выхода у нас пока все равно нет, коль мы приняли решение проявлять максимальную осторожность в отношении деда Немчинова.

– Какое предложение-то? – нетерпеливо повторил капитан. – Вы о чем говорите?

Коротков театрально развел руками и скорчил клоунскую рожицу.

– О предложении. Я же сказал, что оно вносится, но не обсуждается. Так что вопрос закрыт.

– Ноя…

– Иди, Паша, – негромко сказала Настя, – это уже не наше с тобой дело. Мы преступлений не раскрываем. Мы с тобой теперь бумажные крысы. Юра знает, что делает.

Дюжин ушел, обиженно насупившись. Насте было неловко, ситуация, на ее взгляд, сложилась не очень-то красивая. Когда Павел был нужен – привлекли его к делу, послали выполнять задание, а теперь темнят, отстраняют от обсуждения.

– Ну что ты так смотришь? – взорвался Коротков. – Пашеньку твоего обидели? Подумаешь, нежный какой. Да он девушке Лере через пять минут обо всех наших сомнениях расскажет, и что мы будем делать тогда?

– Почему ты думаешь, что расскажет?

– Да потому, что он втюрился в нее по уши, это же невооруженным глазом видно! И она для него теперь свет в окошке и кладезь всех мыслимых и немыслимых добродетелей.