Мое падение

У вас что-то было? — спрашиваю я, и чувствую, как Дан напрягается. Какой черт меня дернул задать это вопрос? Кто я такая, чтобы он рассказывал мне все тайны своей семьи? Дан поднимает голову, смотрит на меня, вижу, как медленно на его лицо наползает маска. Он закрывается.

— Извини. Это не мое дело. Пожалуйста, забудь про мой вопрос, — прошу его я, проклиная свой язык. И почему я сначала говорю, а потом думаю?! Дан поднимается на ноги, вновь садится на кресло, долго, без эмоций, смотрит на меня.

— Ты действительно хочешь знать, что произошло с нашей семьей? — спокойно спрашивает он.

— Да. Ели ты хочешь мне рассказать. Я вижу, тебе неприятна эта тема."

"— Неприятна, — усмехается Дан. — Неприятно — не то слово, здесь скорее… он останавливается, подбирая определение. Но так его и не находит. А на лице все та же маска безразличия. — До определенного момента у нас была обычная семья. Мама, папа, старший брат и я. Все как у всех. Обычно матери всегда больше любят младших детей, потому что они младшие.

Но у нас было по-другому. Мать всегда больше заботилась о Стасе. И ее можно было понять. Он рос болезненным ребенком с самого рождения. Недоношенный, плохой иммунитет. Переболел всеми возможными и невозможными детскими заболеваниями: астма и прочие. Мать не вылезала с ним из больниц и поликлиник, санаториев. Поэтому меня воспитывал отец. Поэтому и ближе мне был всегда. Но мать я тоже любил и брата любил. Отец мне объяснял, почему мама проводит с ним больше времени, чем со мной, и я ее понимал. Но к отцу все равно тянулся больше.

Когда я вернулся из армии, я встретил ее, — о, Боже, он действительно хочет мне рассказать свою историю. А мне почему-то уже не хочется ее слышать. Потому что я понимаю, что она — это Кристина! Сглатываю, глубоко вдыхаю, но продолжаю его слушать.

— Я только сошел с дембельского поезда. А она на перроне стояла. Встречала какую-то тетку, но ее поезд задержался. А я сразу в толпе ее заметил, она ярким пятном из всей серой массы выделялась, — все это он говорит ровно, спокойно, монотонно, даже с безразличием каким-то.

Но я помню его слова о спрятанных эмоциях за маской. — Я сам к ней подошел и спросил, не меня ли она встречает. А она глаза свои поднимает, ресницами хлопает, растеряно смотрит на меня. А у меня дыхание спирает от взгляда ее невинного. От глаз ее красивых. Тогда они мне казались красивыми, а не лживыми и алчными.