Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

Что поделаешь – я родилась слабой женщиной!

– Ты пожалела бы об этом!

– Почему?

– Потому что такая красивая, как ты, должна принадлежать только мне.

Он подошел к дивану, опустился на колени и прильнул щекой к ее обнаженному плечу, с которого сползло одеяло. И вдруг она подумала – хорошо ли это в моем–то возрасте? – но позволила одеялу соскользнуть еще ниже, обнажив и грудь.

«Мой большой, капризный ребенок. Мой умный. Мой!»

И вдруг поймала себя на мысли, что встречаться с ним больше не хочет.

«Я устала от него. От его невыносимого характера, которого раньше не замечала. А может, он таким раньше не был? Я считала тебя смелым, а ты оказался подозрительным и осторожным. Даже свои афоризмы ты не записываешь, чтобы в случае чего их нельзя было обратить против тебя самого. Когда ты успел так измениться? Раньше… Ведь не были же завязаны у меня глаза! Тогда ты не считал осторожность признаком ума!»

– Наше поколение проматывает земной шар точно так же, как сто лет назад легкомысленные наследники проматывали целые родовые поместья.

– Глобальными категориями мыслят редко, чаще лишь болтают.

«Почему ты говоришь это мне? Что я могу изменить? Правду говорят: любовь слепа. Только это уже позади – слишком бесстрастно я теперь анализирую твои слова и поступки».

"Он целовал, ласкал ее, но Карина оставалась холодной. Ей было грустно сознавать, что теперь его понесет по течению, словно брошенную лодку. Прямо на твердые лбы порогов.

«Должно быть, не все еще угасло во мне».

«Мы знаем, кому и сколько можно дать лекарств, но не знаем, кому и сколько можно дать власти и славы».

Он не заметил ее отчужденности.

– Крышу надо ремонтировать, – сказал Виктор, откинувшись на спину рядом с ней. На лбу у него выступили капли пота, но он не стал его вытирать.

– Виктор, ты должен подумать о медсестрах и о санитарках тоже. Стоит сбежать одной – побегут остальные.