Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

– Нет, только не это, только не это!

– Мы ведь можем обойтись и без вашего согласия: у нас на это есть соответствующий документ прокуратуры.

Теперь надо дождаться ответа из лаборатории, доливали хлороформ в эту бутылку или нет.

– Этого он мне никогда не простит! – Цепс едва сдерживал слезы.

– Из–за чего вы поссорились с Грунским?

– Мы никогда не ссоримся. Он со мной был строг, но всегда справедлив!

Странно, но я никогда (даже про себя) не желал виновному выкрутиться на суде. И Цепсу тоже – после долгого, шестичасового допроса.

– Сижу осенними вечерами… Так тоскливо–тоскливо… Открывается дверь… Хоть бы вор зашел! Нет, сквозняк…

Грунскому не составляло никакого труда сесть Цепсу на шею. Конечно, он был воплощением зла, но славный простак, верно, считал его гораздо меньшим злом, чем одиночество.

Это один из тех редких случаев, когда невольно начинаешь думать: в колонии ему будет лучше.

Серый, сгорбленный, мешки под глазами, руки, зажатые между колен, почти касаются пола. Вдруг он вскакивает и распрямляется.

– Вспомнил!

– Что вы вспомнили?

– Графа…

– Грунского.

– Товарища Грунского ждала машина.

– Где?

– На большой дороге в Садах. Легковая машина!

Мне хочется сказать ему: послушай, это уже нечестно, мы тебе не сделали ничего плохого, зачем же ты стараешься нам насолить? Ведь все, что ты сказал, нам придется проверять – снова от темна до темна бродить от будки к будке, расспрашивать, разыскивать! Целыми днями! Может быть, даже целую неделю. И только потому, что тебе взбрело в голову выпалить фразу, которая так или иначе тебя не спасет. Можешь увиливать как хочешь, но факты все равно накапливаются – от них никуда не денешься.

– Значит, окончательно пропавшая память вернулась? – спрашиваю.

– Да, да. Я помню очень ясно!

«Вот глупец, как будто это его спасет!»

– Запиши кратко, – приказываю Ивару. – Теперь ночью ничего не проверишь, подождем до утра.

Сам я заполняю бланк о задержании Петериса Цепса.