Белое солнце дознавателей

– Стройся! Вы – недоумки – продолжаете движение! Кадет Блау – за мной! – Наставник развернулся в сторону пустыни. – Сработали сигнальные вышки по южной стороне – прорыв тварей-пустынников. Кораи далеко… посмотрим, на что способны хлипкие северяне…»

…

…

...

Обратно нас вышвырнуло рывком, запах раскаленного песка и крови, дрожал в воздухе, наполняя алтарный зал, прикосновение чужой ладони на моей заднице обжигало, и мне хотелось сломать эту руку ещё раз – дважды, так, чтобы срастить перелом было невозможно и за четыре декады…

Прежде, чем я успела поймать взгляд Акса, нас снова швырнуло в серебристую пелену.

Вторым шел дядя.

…

...

«… дядя стоял на коленях, низко склонив голову, кончик длинной косы, заплетенной северным узлом, свисал до самого пола.

Он же не носит такие длинные волосы.

Мы видели только плитки мозаики, выложенные причудливым орнаментом в виде пересекающихся кругов и ромбов, из гладкого охряного камня, отполированного до блеска.

Я узнала и мозаику и камень – такой возили только из Хаганата.

Мгновения текли за мгновениями. И потом снова по кругу. Сколько мы стояли без движения – я не знаю, но там любят заставлять ждать.

Ожидание очищает душу и рождает возвышенные мысли, тренирует терпение, добродетель и считается главным средством, чтобы показать истинное отношение к просителю.

Ещё мгновение, и ещё – у нас уже затекло всё – мы не чувствовали спину, шею и ноги, держась только на одном усилии воли.

Неужели заставили стоять с самого утра?

Наконец сбоку раздались грузные осторожные шаги, шорох – так шуршат ханьфу, расшитые золотом, когда нити трутся друг о друга, переливаясь на свету.

Мы опустили голову ещё ниже – кончик косы лег на пол, свернувшись змеей.

– В удовлетворении прошения отказано. Род Хэсау в своем праве.

Мы сжали руку в кулак так, что ногти впились в ладонь. Отказано. Опять отказано.

– И я бы не советовал, – парчовые тапочки с загнутыми носами подошли ближе и остановились совсем рядом, – больше поднимать эту тему, сир Блау.

– Позже? Через десять зим? Шестнадцать? Когда ребенок вырастет? – голос дяди звучал хрипло, как будто ему повредили горло.