Башни немецкого замка

Он имел интересные связи, позволяющие добывать сведения самого разного рода.

– Поляков был репрессирован в тридцать восьмом году, – продолжал Кустовой. – После того что случилось с предателем Блюхером. Но органы тогда переусердствовали, случалось, что доставалось невиновным. Поляков, в то время еще капитан, сравнительно легко отделался. Он командовал разведывательной ротой на Дальнем Востоке и попал под раздачу, когда весь штаб дивизии загремел по делу о троцкистской группе. Обвинили его в сговоре с японскими империалистами, в участии в антисоветском заговоре.

Полгода провел под арестом, неоднократно подвергался допросам. Получил высшую меру, но расстрел был заменен исправительно-трудовым лагерем. Через пару месяцев привезли его обратно. Зачахнуть он не успел, узнал, что дело его пересмотрено. Товарищи слегка увлеклись, но их понять можно. Лес рубят, щепки летят. Тогда много подобных случаев было. Арестантов возвращали в части, восстанавливали в должностях. Они получали прежние воинские звания, награды, партбилеты. Поляков и оказался одним из них. Освобожден в связи с отсутствием состава преступления. Семью потерял, но потом опять женился. Он опять командовал ротой, потом даже сделал какую-то карьеру. Через год был переведен в Московский военный округ, служил при штабе, в сорок втором направлен под Сталинград в армию Чуйкова.

– Откуда ты все знаешь? – спросил Вадим и покачал головой.

– Так он с кадровиками пьет, – заявил Баев. – Заодно обменивается с ними сведениями.

Прошлое в особом отделе покоя ему не дает.

Кустовой промолчал, только загадочно улыбнулся.

День близился к завершению, когда на этаж поднялся лейтенант Маркин и получил приказ отстранить от поисковых работ своих людей. Слишком уж много разрушений оставляли они за собой.

В анфиладе снова трудилась прислуга. Станка, опасливо скашивая глаза, подметала пол. Стефания и горничная уносили обломки мебели.

«Пусть все плохо, зато с дровами теперь порядок», – подумал Вадим, увидев это.

Неприкаянной зыбью слонялся туда-сюда старый дворецкий Петру Монтеану, печально озирал то, что натворили эти русские варвары.

Разочарованные красноармейцы спустились на первый этаж.

Вадим сидел на разобранной тумбочке в гостиной, курил, пытался выстроить разбегающиеся мысли.

К нему подошел Поляков, пристроился рядом, тоже извлек из кармана пачку папирос и сказал:

– Не возражаете, Вадим Алексеевич? Давайте вместе посидим на обломках самовластья, так сказать.