Азарт среднего возраста

Оказалось, что Варино отношение к фарфору вызывает у него не просто раздражение, как большинство проявлений ее натуры, а холодную и бешеную ненависть.

– Это у тебя от самомнения, – говорил он, и ненависть стояла у него в глазах ледяной стеною. – Тебе нравится думать, что ты избранная. Ну как же, как же! Мы, простые смертные, не понимаем, чем та чашечка отличается от этой, а ты, великая эстетка, понимаешь. А на самом деле, учти, что та чашечка, что эта – всего лишь финтифлюшки. Их назначение – украшать мою жизнь. Мою! Потому что я могу за них заплатить.

Олег высказывал ей все это в те времена, когда Варя уже научилась пропускать его слова мимо ушей. Может, это и выводило его из себя, а совсем не фарфор. Ей же к тому времени было уже все равно, что он думает и про фарфор, и про все остальные вопросы бытия.

Фарфор был искусством в чистом виде. Потому что ценность имело в нем лишь то, что было настоящим.

И его нельзя было изобрести заново – в только что сделанной чашке непременно должна была присутствовать та мощная традиция, которая одна лишь и позволяла ей называться фарфоровой, а не какой-нибудь другой.

Вся сложность мира заключалась в этом непрочном человеческом изобретении, и выражалась она так, как и должна выражаться живая сложность, – в совершенных формах.

Вот совершенство придуманных ею форм и казалось Варе сейчас сомнительным.

Она села к столу, придвинула к себе эскизы. «Московские арабески» – так они назывались."

"Варя рассматривала нарисованные фигурки – офисной барышни, бизнесмена, старушки в шляпке с обвислыми полями, дворника-таджика, гламурной красотки… Их шестьдесят было, этих фигурок! Ей даже не верилось, что это она их все придумала.

Та жизнь, к которой, Варя чувствовала, она так и не стала принадлежать по-настоящему, какая-то чересчур для нее определенная жизнь, – теперь, когда она смотрела на арабески, из этой московской жизни взятые, принимала ее в себя, и принимала легко, без сопротивленья.

«Нет, все хорошо! – Варя почувствовала, как ее охватывает радость.