Ангел на метле

Никаких встроенных шкафов, зеркал в позолоченных рамах и банкеток, обитых парчой. В одном углу небрежно свалена обувь, на удивление грязная, в глаза бросились мужские штиблеты, все в глине, в другом стоит колченогая тумба, образец советской мебельной промышленности семидесятых годов прошлого века. На ней, несмотря на апрель, валяются перчатки на меху, варежки, шерстяные вязаные шапки, к стене приколочена деревянная вешалка, там тоже царит беспорядок: ярко-красная куртка с опушкой из дворовой собаки, дешевая потертая шубка из кролика, два пальто отличного качества, такие носят настоящие джентльмены.

Я повесил куртку на крючок и решил не снимать ботинок. Конечно, неприлично входить в чужую квартиру в уличной обуви, но паркет покрыт крошками, пылью, и мне не хочется, пардон за такие подробности, пачкать носки.

– Наташа, добрый день! – крикнул я.

– Идите сюда, – прозвучало в ответ из противоположного конца коридора.

Я послушно миновал кухню, спальню… Беглого взгляда хватило, чтобы понять: Наташа отъявленная неряха, она не моет посуду, не застилает кровать, совершенно не утруждает себя уборкой.

Решив не осуждать Капустину, я вошел в небольшую комнату и замер. Почти все помещение занимала кровать, но не обычная, а больничный вариант, железная конструкция, на которой лежал худой мужчина с приветливой улыбкой на лице.

У постели разместились несколько столов, на них стояли: стационарный компьютер, ноутбук, радио, телефон, стопки газет, электрочайник, банка с кофе, упаковки быстрорастворимой лапши, штук пять разных пультов, а напротив ложа висела плазменная панель.

– Здравствуйте, – мягко сказал мужчина, – простите, вы кто?

– Иван Павлович Подушкин, – поспешил представиться я. – Наташа просила меня подъехать.

– Очень приятно, а я Веня, муж Наточки, – сообщил больной. – Увы, я не могу встать, ноги парализованы, но угостить вас кофе способен. Все под рукой! Желаете чашечку?

К горлу подкатил комок, бедная Наташа! Ее супруг неходячий инвалид! Теперь мне понятна причина ее сексуальной разнузданности.

– У меня арабика, – застенчиво продолжал Веня, – один из лучших сортов, из Кении.