А в остальном, прекрасная маркиза…

После родных тапок (чего выбросили, он бы еще поносил) полезли фантики от жвачек и конфет (за раз столько слопали, транжиры?!), выдранные из дневника страницы с красными двойками (Вовкина работа?), пустой флакон от одеколона (точно его, жена на двадцать третье февраля дарила), мятая коробка от соли, треснутая пластмассовая банка, в которой крупу хранили (он бы склеил), заварной чайник с отбитым носом (теща удружила, кокнула и втихую выбросила)…

И наконец – ОН! Родной, миленький, заветный, дорогой, ненаглядный – молочный синий пакет!"

"Гриша прижал его к груди и плюхнулся на отработанный мусор.

Здесь, в мусорном баке, среди гниющих отбросов, в окружении хлама и дряни он испытал такой острый приступ счастья и благодати, которого не переживал никогда.

В его жизни ничего не прибавилось и не убавилось. Как имел вчера пятнадцать тысяч зеленых, так и имеет. Но эти «ничего» разделяли пропасть жуткого отчаяния и потрясающий взлет радости.

Он затолкал деньги за пазуху. Поднялся и весело скомандовал:

– Отбой! Операция «Помойка» закончена.

К бортам своих контейнеров подскочили жена, теща и дети.

– Гриша, ты нашел? – еще не верила их счастью Марина.

– А то! – гордо ответил он и выбрался из бака.

Светка пулей помчалась домой. Перевалился через край Вовка. Его карманы подозрительно оттопыривались.

– Че отыскали-то? – спросила дворничиха, досадующая из-за того, что так ничего и не узнала.

– Че надо, то и отыскали.

Лицо Марины было мокрым, слезы текли и текли. В волосы набилась какие-то ошметки, пальто изгваздано, руки в серо-буро-малиновой слизи.

Гриша не отличался умением проявлять нежности и ласку. Но тут обнял жену, поцеловал в висок:

– Не плачь, любимая! Все у нас будет хорошо. Пойдем домой.

Марина кивнула, но заплакала сильнее, теперь уже радостно и благостно.

– Гришенька, а я? – напомнила о себе теща. – Вытащи меня.