Железное пламя

"

"Тогда Ксейден нанес два удара, один за другим, вложив в них всю силу, – совсем не так, как он дрался до этого. Джаррет потерял равновесие и упал на четвереньки на землю. Медленно покачал головой. Изо рта у него капала кровь.

– Твою ж мать, – сказала всадница, стоявшая рядом со мной.

– Я же говорила.

Ничего, что я самодовольно ухмыляюсь? Я просто физически не могла сдержаться.

Вокруг воцарилась тишина. Ксейден сделал шаг назад, потом протянул руку.

С минуту Джаррет не двигался, только тяжело дышал.

Судя по всему, поединок – если его можно так назвать – закончился.

Всадники потянулись мимо меня к двери.

Сказав что-то Джаррету, Ксейден стал подниматься по металлическим скобам, вделанным в стену в дальнем конце арены.

Поднявшись, он взял рубашку, которая висела на поручне, и пошел ко мне. В его взгляде было столько страсти, что мое и без того гудевшее тело чуть не запылало. Нет, серьезно, я не могу вспомнить, почему лишаю себя этого мужчины.

– Что ж, похоже, он выиграл увал, – объявила стоявшая рядом со мной девушка. – Кстати, меня зовут Корнелия Сахали.

– Вайолет Сорренгейл. – Я понимала, что это невежливо, но я не могла даже посмотреть на нее. Невозможно было отвести взгляд от Ксейдена, который подходил к нам.

Ксейден потрогал языком ранку на нижней губе, как бы оценивая, насколько все серьезно, потом надел рубашку. Шоу закончилось, и, по идее, я должна была бы остыть, но увы. Меня сейчас не остудило бы и ведро снега с горных вершин. От меня буквально шел пар.

Боги, он сводит меня с ума.

Неважно, что он меня обидел, что не доверял мне.

Я не знаю даже, доверяю ли я ему сама.

Но как же я его хочу!

– Молодец, Риорсон, – сказала Ксейдену лейтенант Сахали.

– Двадцать четыре, – поправил Ксейден, не сводя с меня глаз. – Мне нужно всего двадцать четыре часа. Остальные двадцать четыре пусть остаются у Джаррета.

Потому что я улечу.

– Как хочешь.

Лейтенант утешительно похлопала Джаррета по плечу, проводила его до двери и сама вышла следом.

Мы остались одни.

– Ты рано, – сказал Ксейден, но в его взгляде читалось все что угодно, кроме упрека.