Закрой дверь за совой

– Сам он сначала при каких-то жалостливых бабах ютился. Потом его выгнали все. Говорят, ночует на теплотрассе.

– А бабушка?

– Спятила, – спокойно ответила женщина. – Она всегда дурная была. Пила много. А ты в отца пошла, его русская кровь в тебе пересилила нашу.

– Что несешь-то? – миролюбиво спросила Динара. – Чего она пересилила?

– А вспомни, как ты заставила мать квартиру на тебя переоформить. На пороге смерти! Она мне все рассказала! Так плакала, бедная, так плакала…

Тетка вытерла слезы.

– Если ты ее так жалела, что ж в больнице появилась два раза? – полюбопытствовала Динара.

"– Не могла видеть, как она умирает, – заплакала женщина. – Может, из-за тебя она и ушла до срока.

Динара молча пила чай, дожидаясь, пока утихнут всхлипы.

– Зачем ты мне в Москву позвонила?

– Я твою старуху в больницу устроила. Они ее подержали, потом выпустили. Куда ей идти? Она по подъездам скитается. Люди нас осуждать начали. Старую женщину, говорят, приютить не могут.

Динара слушала.

– А я ее взяла! – разгорячившись, продолжала тетка.

Динара вышла на улицу, завернула за угол.

Она разглядывала ее, пытаясь найти знакомые черты. Но в воспоминаниях ярче сохранилась морда лисы на воротнике, чем бабушкино лицо.

– Вера Андреевна, пойдемте-ка со мной, – сказала Динара. – Документы только ваши заберем.

Тетка смотрела с балкона, как они уходят. «Пожалела, значит».

Никакой жалости в Динаре не было. Но это была ее бабушка, и Динара знала, что обязана забрать ее к себе.

Она была довольно черствым человеком. С очень развитым чувством долга.

В Москве быстро выяснилось, что тетушка не сгустила краски, а акварельно размыла до слабой тени беспощадного факта. Старуха была в глубокой деменции. Она не доходила до туалета, и первую неделю Динара еле успевала менять памперсы и стирать белье.