Закрой дверь за совой

Он остался лежать прямо посреди комнаты, бросающийся в глаза, как прыщ на носу красавицы. Гройс не мог отвести взгляда от этого белого шарика.

Ирма сразу увидит его.

Он заставил себя прислушаться к звукам снаружи. Весь его расчет был на то, что он привлечет внимание мальчишек. Кто-то из них заметит, что из окна швыряются хлебными драже, и подойдет рассмотреть их.

Но треньканье не повторялось. Гройс облизал пересохшие губы. Ну же, братцы, ну! Вы же маленькие любопытные бесенята! Вы не можете проехать мимо!

Тишина давала ему надежду, и некоторое время старик представлял, как в эту минуту грязные ручонки выколупывают из мякиша записку, передают ее друг другу, а затем три пары глаз устремляются на его окно.

– Отвезите ее родителям, ребятки, – просипел Гройс.

Затренькало где-то вдалеке. Дзинь! Дзинь! Все тише и тише.

Они уехали. У него ничего не получилось.

Спокойно, сказал Гройс.

Я придумаю что-нибудь еще, сказал Гройс.

Нужно только немного времени, сказал Гройс.

Самое главное он понял – ему необходимо привлечь внимание. Дурацкая была затея с хлебом и шариками, теперь уж можно признать. Но для первой – сойдет.

Вот только как теперь избавиться от последнего комка?

Набросить на него плед и подтянуть, как неводом, не получилось. Чертова тряпка оказалась мала.

– Не могла подлиннее связать, лентяйка! – в сердцах адресовал Гройс Ирме.

Он сполз с постели, насколько хватало длины цепочки, перевернулся на живот и пытался придвинуть шарик ногой.

– Твою мать!

Он вдруг представил, как выглядит со стороны. Обратите внимание, почтеннейшая публика! Впервые на арене – Михаил Степанович Гройс! Джентльмен! Авантюрист! Любитель хорошо пошитых костюмов и итальянской обуви! Только для вас – он раскорячился на пузе и нервно сучит копытами. Цирковой номер! Маэстро, урежьте марш!"

"Оркестр грянул «Сползает по крыше старик Козлодоев».

Гройс услышал эту музыку и хихикнул.

Гройс засмеялся.

Гройс захохотал.

Смех распирал его, как гелий воздушный шарик, и кажется, был способен поднять его в воздух, если бы не наручники. Гройс смеялся до слез, до икоты, смеялся так, что вконец обессилел и не способен был даже заползти на кровать. Смех омывал его изнутри, и вместе с ним выплескивались черные хлопья страха и отчаяния.