Взаперти

Крик Трэвиса, как и плач чернявого парня, уже затих, уступив место скорбной немоте.

Когда сумасшествие витает в воздухе, а смерть преследует каждого, ты не ищешь слов. Я поймал себя на скверной мысли, на такой скверной, что сразу же открестился от неё, отодвинув на задворки сознания, но она всё же пролезла, вызывая гримасу неловкости на моём лице.

«Хорошо, что не я, – било по темени, – хорошо, что я не сошёл с ума после смерти Лиан».

Я вспомнил её, лежащую там, на сиденье, сползающую с него. Мне вдруг показалось, что она на меня смотрела, мне вдруг показалось, что она всё так же жива.

Или нет? Или нет… Как живым может быть мёртвый, как она оказалась здесь? Как странно путались мысли, как с мозгом играло сознание, то появляясь, то исчезая, то проясняясь опять… Я вспомнил её бездыханное тело, её холодные белые руки и след от пореза на шее… Вот только она сидела ни на пассажирском кресле, ни в вагоне, полном мертвецов, она сидела на обычном стуле посреди нашей спальни. Сидела и смотрела на меня полными страха глазами, взглядом, полным мольбы. Я и не знал, как чувство может застрять в мёртвом теле, как этот взгляд ещё может кричать. Если он мёртв, что в нём кричит? Что кричит в тебе, Лиан… Последняя боль, заточённый в мгновении страх? Он ведь всегда умирает последним. И я был причиной ему.

Её убили из-за меня, из-за меня! Можно сказать, это я её убил!

«Ты убил её, не спас, не спас, ты убил её, не спас», – стучало в больной голове.

– Это я… Это я, – прислонившись к металлической стенке тамбура, бормотал бессвязно и тихо, смотря, как все остальные уходили в другой вагон. Я не мог сдвинуться с места, я не хотел никуда идти.

Непонятно, сколько уже отсчитали часы, стрелки моих никуда не спешили, а только дразнили блеском камней. Я сдержал своё слово, Лиан, я украл для нас то, что обеспечит нам безбедную жизнь… Ты впредь никогда не будешь лишь половинчатым телом в этой дурацкой коробке, и я перестану обкрадывать пьяных зевак.

Мы больше не выйдем на сцену, мы больше не будем шутами. Купим дом у берега моря, заведём большую собаку и кошку, если ты хочешь, обязательно заведём. Я тихо смеялся и плакал, я вдруг неожиданно понял, что то небольшое чувство было непомерно большим.

В тамбуре – непривычно тихо, все уже разбрелись, нет ни шума, ни плача, только стук быстрых колёс. Стук да стук, через свет, холодный и белый, стук да стук, через ужас смертей.