Цена его любви

Только чувствуя его толчки и судорожно сдавливающиеся собственные стенки…

Влад.

Он заклеймил меня окончательно.

Пропитал собой.

Проник и в сердце и в душу.

Взял все, не только тело, всю меня — насквозь. Окончательно. Я вся — действительно его.

Глава 8

Влад.

Сладкая-сладкая моя девочка…

Снова отключилась, а я повалился рядом и смотрю на нее. Век любоваться бы способен.

Провожу подушками пальцев по подрагивающим ресницам.

Глажу лицо, щеки, веки, — осторожно, чтобы не разбудить.

Вдыхаю аромат невозможный золотых волос.

Свежесть. Свежесть нетронутого снега. Она такой и остается.

Даже несмотря на то, что уже тронул. Так тронул, что вся в следах моих осталась.

Нежная.

Такая нежная, такая невинная, но под оболочкой ураган страсти, что просто сбивает с ног.

Никогда бы не подумал.

Никогда бы не рассмотрел это безумие страсти в такой невинной девочке.

Прячется в ней эта чувственность, страсть, всю душу на хрен переворачивающая.

Сердце дергается, как подумаю, что мог пройти мимо. Что другому бы кому-то досталась и вот эти все слова ему бы могла выкрикивать.

Не отпущу уже.

Сама ко мне пришла, сама согласилась.

Чувственная, такая чувственная моя девочка.

Да я бы и не отпустил.

Все равно у себя бы держал. Ждал бы.

Дерьмо бы это закончилось и тогда больше бы внимания уделил.

Знаю, любовь не купишь. Не подведешь к ней.

Но я бы, блядь, подвел.

Я бы ее каждый день с ума сводил бы, пока не сдалась, пока не согласилась бы. Не было у нее шанса не быть моей. С того самого момента, как глаза ее — небесные, голубые, невозможные, мне в душу острыми льдинками своими впились.

Моя.

Сразу же в сердце у меня отбилась.

Может, сам тогда не понимал, насколько.

И вот — лежит этот чистый нетронутый снег, что лавиной меня задавить на хрен способен, — а сама не понимает.

Лежит рядом, а я все дела, блядь, похерил.

Как пацан беззаботный глажу волосы и дурею, забыв обо всем на свете. Как будто и всего мира, на хрен, нет за окном.

И войны нет и смертей и похищенной Регины.

Как будто мы с ней на окраине мира, а за нашими окнами — тишина. И снег. И ничего, блядь, больше нет, кроме нашего сплетающегося дыхания.

Никогда такого не чувствовал.

Но, блядь, кажется теперь, что вот это — оно самое правильное в жизни, самое верное на всей земле.

Лежать вот так вот рядом.

С отпечатком своего имени на губах. Которое она в них кричала, содрогаясь.

Вот ничего главнее будто и правильнее вот этого в жизни нет.