Так убивать нечестно! Рождественский кинжал

Нет, милый, просто я собираюсь провести приятный вечер. Повеселиться на всю катушку.

– Мне это не нравится. Против самой миссис Картер я ничего не имею, если не считать того, что она дьявольски вульгарна, вечно размалевана до ушей, да и пахнет всегда парфюмерной лавкой, но ее выпивоху мужа я просто на дух не выношу. Мы же всегда старались держаться от них на расстоянии, а теперь страшно подумать, во что выльется твое легкомыслие!

– Всего-навсего в ответное приглашение как-нибудь отужинать у нас.

– Но почему? – горько вскричал сэр Уильям.

– О, мой дорогой, порой твоя детская наивность просто восхитительна! Ладно, будь по-твоему. Так вот, лапочка Эрминтруда собирается выстроить для нас больницу!

– Что?

– Разумеется, не своими руками, – поспешила успокоить супруга леди Диринг. – Можешь закрыть рот. Она выдаст нам чек почти на всю необходимую сумму. По-моему, пара-тройка вечеринок – не слишком большая плата за столь неслыханную щедрость.

– Я нахожу это отвратительным! – с чувством произнес сэр Уильям.

– Ты можешь находить это каким угодно, дорогой, но я лучше тебя знаю, как обставляются подобные дела. Эрминтруда – добрейшая душа, но она отнюдь не дура, да и дочь у нее на выданье. Ради нашей больницы я готова помочь ей во всем.

– Ты хочешь сказать, что собираешься заключить с этой женщиной постыдную сделку?

– О Господи! Нет, конечно! Ты, как всегда, ничего не понял. Я просто скажу, что мы все мечтаем, чтобы она вступила в наш комитет, а также будем рады, если они с мужем согласятся отужинать у нас в следующем месяце.

– Конечно, – сварливо отозвался сэр Уильям. – Это даже не постыдно, а просто омерзительно. А в следующий раз ты скажешь Картеру, что спишь и видишь, как его воспитанница станет нашей невесткой.

– Тут ты немного погорячился, – спокойно ответила леди Диринг.

– Удивительно! – ядовито осклабился сэр Уильям.

Приход их сына и наследника положил конец супружескому спору. Хью Диринг, в серых фланелевых брюках и знававшем лучшие времена твидовом пиджаке, стремительно пересек лужайку и уселся на скамью рядом с матерью.

Он был высокий и широкоплечий, с приятными чертами лица. От матери он заполучил живые серые глаза, а от отца унаследовал упрямый рот.