Таня Гроттер и колодец Посейдона

Вид у него был такой затравленный, словно он умолял спрятать его от Джейн Петушкофф.

«Что это было? Сон? Явь?» – подумала Таня.

Гробыня села на кровати. Она порой просыпалась так – внезапно, без раскачки, со скальпельной ясностью сознания.

– На Пуппера смотришь, Танька? Ну-ну… Ты, кстати, на фотке кошмарно получилась. Зубы болели? – зевая, поинтересовалась Гробыня.

– Спи, Склеп! Не приставай!

– О! Мы не в духе? Опять ночью подушку кусала? Смерть наволочкам, капут пододеяльникам? – спросила Склепова.

– Ты бредишь! – резко сказала Таня, невольно взглянув на подушку.

Гробыня махнула рукой.

– Да ладно тебе, Гроттерша! Не хочешь признаваться – не надо. Мне-то по большому счету фиолетово, что с твоей подушкой будет, только я ведь тебе добра желаю. В известных пределах, конечно, – проговорила она.

– Спасибо, Склеп, я в курсе, – серьезно сказала Таня.

Она давно перестала воспринимать Гробыню как врага. Ее отношения со Склеповой балансировали на весах вражды-дружбы и, пожалуй, даже слегка с перевесом в сторону дружбы.

– Так вот, Гроттерша! Можешь и дальше смотреть в окно и делать вид, что у тебя заложило уши. Я-то знаю, что ты ни слова не пропускаешь. Знаешь, почему у тебя все так сложно? Ты идеалистка в любви и в дружбе. Идеалистка и максималистка. Понимаешь, что это такое? За словарем бегать не надо?

Таня промолчала, играя кистью Черных Штор.

– Ты во всем жаждешь абсолютного совершенства. Уж любовь так любовь, дружба так дружба – и чтобы никаких полумер, и чтобы все с заглавной буквы. А жизнь-то как раз и есть полумеры. Объяснить?

– Объясни.

– М-м-м-м… Ну предположим, Гроттерша, у тебя есть веревка. Прочная длинная веревка. На ней запросто можно вытащить из ямы упавшего ослика, но бегемота она не выдержит.

– Нет.