Тай-Пен

Шум и гомон стихли, и на прииск снова опустилась тишина, но теперь она была другой — не мертвой, как после боя, а усталой, рабочей. Жизнь, пусть и суровая, брала свое.

И в этот момент я увидел его.

Из тени, отбрасываемой дальним бараком, появилась фигура. Она двигалась медленно, какой-то жуткой, нетвердой походкой, словно человек заново учился ходить. Я вгляделся, и сердце пропустило удар. Сафар.

Он был бледен, как полотно, осунулся, а его лицо, всегда спокойное и непроницаемое, превратилось в серую маску, из-под которой смотрели пустые, выгоревшие глаза.

Молча прошел через всю площадь, не глядя по сторонам, и остановился прямо передо мной. Я смотрел в его глаза и не видел в них ничего — ни боли, ни гнева, ни скорби. Только черную, бездонную пустоту.

— Курила, — глухо, едва слышно произнес он. — Я ухожу.

Я стоял, оглушенный, не в силах вымолвить ни слова, и смотрел на него, а в голове бился только один вопрос: почему? Куда?.

Глава 16

Глава 16

— Куда? — вырвалось у меня. — Почему, Сафар?

— Он прав, что ты удумал? — гулко пробасил подошедший Тит. Левицкий и Софрон тоже подошли, их лица выражали тревогу и недоумение.

Я смотрел на Сафара, пытаясь прочесть хоть что-то за этой каменной маской. Я видел горе, видел отчаяние. Это было не бегство. Это было что-то другое. Что-то окончательное.

Он прервал наши уговоры. Его голос был тихим, безжизненным, но каждое слово падало между нами, как камень.

— Вы знаете, как она умерла.

Он поднял на меня свой пустой взгляд.

— Это Тулишэнь. Ее пытали. За то, что не покорилась и пыталась сбежать. Они… они подщетинили ей пятки. Конским волосом. — Он сглотнул, и его кадык дернулся. — Она не могла ходить. Совсем. Каждый шаг — боль. Доктор Овсянников… он почти вылечил ее. Почти. У нас появилась надежда. И в этот самый момент Тулишэнь пришел снова. Чтобы закончить то, что начал.

Он замолчал, и в этой тишине я услышал, как тяжело дышит Тит.

— Это не просто смерть, Курила, — закончил Сафар. — Он мучил ее с самого начала и до самого конца. Я не могу жить, пока он дышит. Я найду его и убью. Или умру сам. Другого пути для меня нет.

Теперь все встало на свои места. Я смотрел в его глаза, в которых не было жизни, и понимал, что любые уговоры, любые призывы к логике и здравому смыслу разобьются об эту стену горя, как волны о скалу. Он не искал победы. Он искал конца.