Дом в Мансуровском

Растерянная, Маруся уставилась на него, но ничего не спросила.

Он сжал ее руку, а она закрыла глаза.

Два оставшихся дня они так и не вышли из скромного номера ведомственной гостиницы. Заваривали быструю лапшу, доедали сыр, колбасу, пили чай. Алексей порывался сходить в магазин, но она останавливала его, а точнее – не отпускала. Она не выпускала его из своих объятий, потому что боялась, что он уйдет и никогда не вернется.

Ничего не изменилось. Ничего. Все было так же, как и тогда, пятнадцать лет назад. И они были такими же, как пятнадцать лет назад.

Он говорил ей те же слова: что она единственная и других просто нет и быть не может и что настоящее было только там, в их комнатке с желтыми обоями, только там и только с ней, а вся остальная жизнь, последующая, была ненастоящей. И счастлив он не был, а жил по инерции – так надо, потому что семья, дети, борщ на плите, общее одеяло и разговоры за ужином. Ему всегда казалось – нет, он знал наверняка, – что эта жизнь была им придумана.

Она говорила то же самое и повторяла, что виновата, поэтому нет ей прощения, что это она все поломала:

– Не спорь, это я, только я. Но я расплатилась за это, Алешка. Так дорого, Лешенька, расплатилась.

Маруся плакала, уткнувшись ему в плечо, а он гладил ее по волосам, прижимал к себе и успокаивал, просил замолчать, не корить себя, потому что и он был неправ, потому что надо было понять ее, тихую московскую девочку, понять, а не тащить на край света, не принуждать жить в невыносимых условиях и ждать его месяцами.

Они спорили, и Маруся убеждала, что его вины нет ни в чем, это она виновата, а заплатили оба.

– Платила даже Тома, хоть я и очень старалась. Я виновата кругом, – шептала Маруся, – и перед тобой, и перед дочкой. Но я искуплю, слышишь? Я все искуплю!"

"Не только они были счастливы в эти три дня.

Маруся проводила Лешу до аэропорта. Не уходила, пока он не скрылся из виду.

Ехала и ревела, но было на всех наплевать.