Чехов. Книга 10. Грехи отцов

— Я тут придумал такую штуку, Павел Филиппович… Взял немного красной краски, которая осталась от расписывания таблички для посетителей, чтобы не топтали и не рвали цветы…

Я и не знал, что у нас есть такие указатели, но важно кивнул.

— …и сделал несколько потеков на этом самом плаще. Пятна очень хорошо выделяются на желтом фоне.

— Так и зачем тебе это?

— Знамо дело — народ держать в уважении! Когда кто-то в потемках приходит к воротам, чтобы поглазеть, то я выхожу из-за угла, беру лопату и медленно бреду к калитке.

— Лопату? — уточнил я, думая, что ослышался.

— Я поначалу думал, что топор лучше, а потом решил, что лопата внушает больше уважения. И когда зеваки видят меня в этом раскрашенном плаще с лопатой наперевес, то их как ветром сдувает.

— А при чем тут уважение? — скрывая усмешку, спросил я.

— Боятся — значит, уважают, — весомо заключил Евсеев. — Пусть думают, что у некроманта работают жуткие слуги. Тогда и ружья не понадобиться.

— Жизненно, — резюмировал Питерский. — Но ты еще цепь на ногу надень, чтобы при ходьбе гремела.

— Точно! — ахнул дворник, и глаза его вспыхнули азартом. — Только не цепь, а тонкую проволоку, чтобы не видно было. А к ней прицепить ветошь какую, похожую на дохлую собаку.

Я подумал, что поговорка «чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось» как нельзя кстати подходит в отношении нашего дворника. Но говорить такое вслух не стал, чтобы не обидеть хорошего человека. Просто предложил:

— Могу попросить Ярослава, чтобы он из сора всякого делал очертания пса.

— Не стоит, барин, — отказался Евсеев. И пояснил: — Нет в этом спортивного интересу. Вот заставить людей верить, что тряпка на проволоке на самом деле призрак — это здорово.

— Ну, решай сам, — махнул рукой я и пошел к крыльцу.

— …проволока будет скрежетать по камням, будто когти, — дворник продолжал делиться своими планами с Фомой. — Я еще бутылку спрятал у самого поребрика. И она от ветра слегка подвывает…

Улыбнувшись, я толкнул дверь.

Из гостиной тянулся аромат чая и сдобы. В кресле, которое обычно занимал я, сидела Нечаева, рядом расположилась Иришка, а напротив, на диванчике, устроились Софья Яковлевна и Александр Васильевич.