Шиворот-навыворот

Догадался, как узнает Пахом о приходе вагонов с радиодеталями через дочку какого-то Родиона Михалыча, работавшего в управлении перевозок. Помнит, куда Герт потом сдает украденное. Проверить все это — раз плюнуть. И тогда сядут они, и будут топтать зону долгих двенадцать лет. И получат все то, что уготовили ему. И Герт, и Пахом.

Мать снова погладила его по лбу и поправила распахнувшийся полушубок.

— Совсем тебе плохо, Юрочка?

Странно, но в ее глазах Бумеранг прочел боль за него. Ну, не за него, конечно, а за своего сына, оказавшегося стараниями Нелли Самуиловны обряженным в зековскую одежку и погребенным где-то за территорией лагеря.

""Ее сын умер, а сердце материнское ей ничего не подсказало"", — почему-то подумал Бумеранг. Как будто прочитав его мысли, женщина наклонилась к нему и прошептала:

— Сны мне, Юрочка, снились нехорошие. Думала, что уже и живым не увижу.

— Мам, ну какие сны, это ж суеверие. Вон тебе и Юрка скажет, что суеверие — это грех. Юр, а там на зо… на службе ты в церковь тоже ходил?

— Нет, Паш, бросил я это занятие.

— Ну, и правильно, — гоготнул Павел. — Хоть в чем-то тебе служба на пользу пошла.

— На какую пользу? — возмутилась мать. Бумеранг прочел в личном деле, что ее зовут Антонина Дмитриевна. — На какую пользу? Всего вон болезнь изъела. На себя не похож. Ничего, Юрочка, ничего, скоро на ноги встанешь. Не зря ж говорят, что дома и стены помогают.

Если стены помогают дома, то вы меня, пожалуйста, в Город отвезите. Вот только беда — никто не ждет в родных стенах и таблетку завалящую в рот не положит.

Никто даже в детстве не беспокоился, поел он или нет, сделал ли уроки. Никто никогда не звал его вечером домой, не интересовался, как прошел день. Как он завидовал Герту, когда слышал истошные крики его мамаши с балкона:

— Иштван. Домой.

Завидовал даже Витьке Пахомову, которого мать порола за плохие оценки.

Зато он, Вова Нестеров, был всегда одет в заграничные шмотки, дома холодильник ломился от сухой колбасы, оливок и шпрот, на балконе и в кладовке стояли ящики с тушенкой и чешским пивом, постоянно доставляемые любовником матери.

— Чего тебе еще надо, Вовик? — искренне удивлялась мать, равнодушная ко всему, кроме себя самой, когда он пытался что-то ей объяснить.

Потом перестал, перестал завидовать ребятам во дворе, перестал раздражаться на дурацкое ""Вовик"".