Вдребезги

Мирза усмехается в бороду и качает головой:

— Да нет. Никаких проблем. Если мальчишке понравится — я оседлаю коня.

Поверить не могу! Неужели мы останемся в доме одни? Похоже на то. Остальная охрана уехала вместе с Аланом… Меня охватывает волнение, которое я не знаю, как обуздать. И будто почувствовав его, мой надзиратель останавливается уже у самого выхода из комнаты и бросает на меня еще один пристальный взгляд через плечо."

"— Выходите во двор минут через пятнадцать.

Улыбаюсь онемевшими губами и качаю головой, но как только Мирза выходит за дверь, улыбка вмиг слетает с моего лица, словно ее и не было.

Я выжидаю несколько секунд и осторожно выглядываю в коридор. В противоположном крыле дома находится кабинет Алана. В котором, возможно, хранятся наши с Дамиром документы. Если мне удастся их выкрасть… То что? Понятия не имею! Один черт, нам отсюда не выбраться… Но я должна предпринять хоть что-то, чтобы не сойти с ума. Растираю лицо. Подхватываю сына на руки и, торопливо миновав коридор, замираю у двери. Сердце колотится так, что, кажется, еще немного, и выпрыгнет из груди.

- Мама!

— Тш-ш-ш!

Осторожно нажимаю ручку двери и, к удивлению, та поддается. Кабинет Алана, как и все в доме, поражает показной роскошью. Но пришла я сюда не за тем, чтобы полюбоваться интерьерами. Спускаю Дамира на пол, и пока тот заинтересованно осматривается по сторонам, я быстро подхожу к столу и начинаю перебирать лежащие на нем документы. Ничего! Открываю ящик, и еще… и еще! Руки дрожат, жжет за грудиной.

— Ты что-нибудь потеряла?

Резко оборачиваюсь и замираю, глядя в карие глаза Мирзы. Слезы бессилия закипают, жгут веки, из горла рвется крик. И чтобы не закричать на весь дом, как безумная, я впиваюсь в губу зубами.

— Бумагу. Я искала бумагу, чтобы Дамир мог порисовать.

Конечно, Мирза не верит ни единому моему слову. Лишь усмехается уголками губ и указывает взглядом на выход. Больше мы не говорим о том, что случилось. И это хорошо, ведь я совсем не уверена, что мне хватит сил врать ему и дальше.

Я наблюдаю за скачущим на лошади сыном и понимаю, что, вероятно, теперь именно эта жизнь и есть моя реальность, с которой мне придется смириться. А ведь все могло быть по-другому. Поведи я себя иначе, тогда, в самом начале, все могло бы сложиться иначе. Воронка памяти закручивается и возвращает меня в те дни, о которых я стараюсь не вспоминать.

— Это всего лишь на две недели, — говорит Гурам, закрывая замок на сумке. У него впереди очередные соревнования.