Вдребезги

Так страшно… Каким-то чудом мне все же удается втянуть немного воздуха, и пока он вновь не закончился, я выхожу из спальни. В квартире тихо. Лишь из комнаты в тупике коридора доносятся звонкий голосок Дамира и обволакивающий баритон Белого. На носочках захожу в ванную, закрываю хлипкий замок и для пущей надежности подпираю дверь спиной. Неосознанным жестом рука опускается на живот. Вчера я полночи гадала, когда у меня были последние месячные, да так и не вспомнила. В последнее время я вообще забываю очень много вещей.

Моя память то и дело сбоит. Каждый раз… Будто во мне включается какой-то защитный механизм, блокирующий неприятные воспоминания. Или, может, это просто последствия сотрясения. Не знаю. Мне все равно, что тому предшествовало. В любом случае это пугает меня до трясучки.

Я долго моюсь. Тру себя мочалкой, пока кожа не становится красной, как при лихорадке, и болезненно чувствительной. Выбираюсь. Растираю саднящее тело полотенцем, чищу зубы, долго расчесываю волосы — словом, оттягиваю новую встречу с Тимуром так, как только могу.

Не потому, что злюсь на него, или что-то такое. Будь это так, мне, наверное, было бы легче. Но я не злюсь… Ведь хорошо его понимаю. За то недолго время, что мы провели вместе, я успела узнать Тимура чуть лучше. И этого вполне достаточно, чтобы восхищаться им. Или любить… Если бы я окончательно спятила и позволила себе это чувство. А пока я в своем уме, мне остается только жалеть. И я честно жалею, что повстречалась ему. Жалею, что так с ним поступила… Жалею, что он вляпался в меня, как в дерьмо. А ведь мог стать счастливым рядом с какой-то хорошей женщиной. Такой же идеальной, как его мать, или жена брата, которая родила, несмотря на порок сердца, и выкормила ребенка грудью. И у которой никогда не пригорают котлеты…

Горько улыбаюсь. На самом деле я не такая уж плохая хозяйка. По крайней мере, готовка — это то немногое, чем я всегда гордилась. Но вчера все пошло наперекосяк. Дамир смел со стола сахарницу, и пока я за ним убирала — котлеты здорово подгорели, а и без того хреновые макароны взялись комом.

Впрочем, разве дело в этом? Тяжело вздыхаю, затягиваю потуже поясок и выхожу из ванной. И тут же осекаюсь, потому что входная дверь распахивается, и на пороге появляется женщина. Невысокая, худенькая, но с формами и с шикарной гривой светлых волос. Свет в холле выключен, и я не могу ее разглядеть, как следует. Но мне и так понятно, что это женщина Тимура.