Серьга Артемиды

Мальчик все не отпускал, мотал ее голову из стороны в сторону и смеялся, и тут вдруг она ударила его кулачком в ухо. От неожиданности он отпустил ее нос, Марина толкнула его изо всех сил, и он сел на землю, в пыль.

Вид у него был изумленный.

– Ты чего дересси?! – грозно спросил он, преодолев изумление. – Да я тебя сейчас!..

– Не тронь меня, – сказала Марина. – Хуже будет.

И подобрала палку.

– Дура, – сказал мальчик. – Шпионка!

Тут из-за дома вышел отцовский шофер, видимо, бабушка или Акуля спохватились, что ребенок остался без присмотра.

Бочки заказывали долго и скучно. Марина терпеливо ждала, стояла где поставили, сжимала палку, готовая в любую минуту защитить бабушку и Акулю.

На дачу возвращались молча.

Бабушка время от времени посматривала на свои перчатки и аккуратно пыталась их отряхнуть.

– Пылища, это уж точно, – сказала Акуля и тоже отряхнула юбку.

– Он пьющий? – спросила бабушка неизвестно про кого.

– Да где там пить-то, – отвечала Акуля. – На работу не берут, и дети мал мала меньше! Да он только в пятьдесят девятом освободился, Степан-то Степаныч. В тридцать седьмом взяли, в сорок пятом освободили, а в шестом опять взяли. Ну, освободили, а бумаги о реабилитации нету. Нету и нету. А кто его без бумаги на работу возьмет?

Должно быть, разговаривали про страшного старика.

– В лагере научился бочки гнуть, тем и живут помаленьку, – продолжала Акуля. – А какой красавец был, и тракторист! В летчики собирался, фашистов бить.

Бабушка смотрела в окно и молчала.

Как-то нехорошо она молчала, тяжелым молчанием.

Марина взяла ее за руку. Бабушка оглянулась, погладила Марину по голове – тоже как-то непривычно, не как всегда, – и опять отвернулась.

– Да, – вздохнул шофер. – Рассея-матушка. Сколько ж, выходит, старику лет, Степану-то?

– Да ровесник мой, с двадцатого года. Это сколько выходит? Сорок четыре, что ли?.. В первый раз взяли-то его в семнадцать лет, холостой был.

"Бочки были изготовлены, и бабушка сказала, что это превосходные бочки – не текут, ровненькие, красивые.