Секреты Достоевского. Чтение против течения

Поэтому апофатический (буквально: «отрицательный») подход принимает весь поверхностный слой романного мира как отрицательный пример. Читая, мы должны выполнить «отрицание отрицания».

Все видимые уровни текста Достоевского обманчивы: места действия (улица в трущобах, съемная квартира, бордель), персонажи (проститутка, пьяница, педофил), а также сюжет и нарратив (т. е. сам рассказ и рассказчики). Перекресток на рынке в трущобах – место, где совершается чудо; проститутка служит вместилищем Святого Духа.

В этой книге нас больше всего интересует уровень нарратива. Общеизвестный парадокс поэтики Достоевского состоит в том, что между действиями и описывающими их словами имеется несовпадение. Истина раскрывается через посредство тайных, никому не ведомых взаимоотношений между двумя героями. Чем больше мы отдаляемся от этих взаимоотношений, тем больше удаляемся и от истины. Чем больше говорят герои, тем больше они лгут. Мой метод чтения подразумевает, что герои не могут говорить истину; истина является в миг прозрения – метафорически, благодаря поэтике преображения. Вот почему клевета и сплетни (включая их самый зловредный вариант – злословие) играют такую важную роль в произведениях Достоевского[63]. Слова уводят прочь от истины. В противовес коварному изъявительному наклонению Достоевский создает метафорический язык символических жестов, интуиции и, в полном соответствии со своей парадоксальной поэтикой, молчания. Этот язык приведет нас к мгновениям преображения[64]. Последний шаг в понимании для читателей Достоевского – понять, что и сам роман — лишь вариант реальности, который мы видим своим обычным, ограниченным зрением. Таким образом, религиозность творчества Достоевского заключается не только в тематике его произведений; это также процесс, в котором читатель может поучаствовать.

Беспощадное исследование природы зла, произведенное Достоевским в вышедшем в 1866 году романе «Преступление и наказание», не имеет аналогов в истории светской литературы.

Этот рассказ о жестоком убийстве, совершенном сбившимся с пути истинного и ожесточившимся юношей, лишь стал еще актуальнее в связи с геноцидами прошлого столетия и непрестанно приходит на ум при попытках осмыслить ужасы текущего тысячелетия. Не следует ожидать от писателя, чтобы он объяснил нам природу человеческого зла или предложил метод борьбы с ним; это функция других видов дискурса.