Счастье любит тишину

– Спасибо, Кристина, – спокойно поблагодарила Варвара и уведомила: – Вы можете аннулировать все брони, я без Юрия Максимовича не поеду. Всего доброго.

Медленно нажала клавишу отбоя и держала ее несколько секунд.

Значит, он все время занят?! Да?!

Этой новой женщиной?! До такой степени, что он ни разу не позвонил Варе и отказался от запланированной еще полгода назад поездки в Италию?

Вот такая у него теперь занятость, да?!

И Варвару накрыло безумным отчаянием, как тем самым неотвратимым стихийным бедствием.

Вот теперь ей стало по-настоящему плохо, совсем плохо. Она переживала такое чувство, будто умерла, но почему-то никак не может оторваться от своего тела, уже совсем мертвого и ненужного, и улететь наконец куда-то туда, где уже безразлично все на свете. Ей так больно в этом не отпускающем теле. Так больно…

Период бездумного хождения по квартире в ожидании возвращения Юры сменился лежанием на диване и бесконечным обдумыванием факта предательства мужа и нескончаемых, уничтожающих ее мыслях о том, что он сейчас делает с той женщиной и чем именно с ней занимается.

Первым у нее пропал смех, в какой-то момент Варвара поняла, что не может смеяться, даже улыбаться больше не получается, а следом за ним пропало желание заниматься работой, творчеством – она просто не могла рисовать, не могла смотреть на пустой листок бумаги, даже подходить к своему рабочему столу не могла.

Зачем рисовать? Тут жизнь пропала, какие рисунки?

Она лежала несколько дней на диване и испытывала адскую боль, постепенно захватившую все пространство ее разума и организма, – у нее болело все! Тело, зубы и волосы, ногти на пальцах и даже мысли, которые лезли тягучим, бесконечным болезненным потоком, цепляясь одна за другую.

Так бы и лежала дальше, проваливаясь в какую-то черную дыру безысходности, но приехали обеспокоенные до крайности родители и практически насильно увезли ее к себе домой."

"Там Варвара тоже лежала, отвернувшись к стене, только теперь на своей старой девичьей кровати, и мама с папой хлопотали вокруг, перепуганные ненормальным состоянием дочери.

А ей было все равно.

До того момента, пока однажды ночью не пришел папа. Ночь стояла глубокая, часа, наверное, три где-то. В комнате не горел даже ночник, но отсветов уличных фонарей и немеркнущего сияния вечно не спящей ночной Москвы, льющихся через не зашторенное окно, вполне хватало, чтобы видеть все ясно и без прямого света.