Саван для блудниц

– Ухожу, у нас тут…

Но в это время она перевела кран с водой в ванну и последние его слова не расслышала. Скорее всего он собирался ей сказать что-нибудь насчет ужина.

– Иди, я поем сама, позвонишь мне потом, ладно? – Она уже еле ворочала языком, настолько обессилела от горячей воды и всего, что произошло с нею за последние несколько часов.

– Позвоню.

Она услышала, как хлопнула дверь, и облегченно вздохнула. Наконец-то она сможет спокойно, без всяких нравоучений провести вечер так, как ей этого хочется. А хочется ей тишины, покоя, хочется забраться в постель с подносом, полным еды, и просто отдохнуть, не прислушиваясь к монотонному и вечно виноватому голосу отца, который и сам, наверно, рад куда-нибудь испариться, раствориться в объятиях своей молоденькой и уже брюхатой от него любовницы, а туда же – учит жизни…

Тамара с трудом выбралась из ванны и, придерживаясь за стену, чтобы не упасть, вышла в прихожую, чувствуя, как бухает и ломит где-то под лопаткой сердце.

Вздохнула полной грудью, постояла немного, приходя в себя, и двинулась дальше, в комнату, откуда доносились звуки работающего телевизора.

Первое, что она увидела, это сидящего в кресле мужчину, при виде которого Тамара совершенно ясно поняла, что сошла с ума. Обкурилась или перепила. Она закрыла глаза. Открыла. Мужчина поднялся и теперь говорил ей что-то, но она из-за шума в ушах не могла его услышать.

– Извините, но ваш отец должен был предупредить вас… – Мужчина отвернулся, чтобы не смущать ее, голую, всю в капельках воды, зефирно-розовую и блестящую от чистоты и влаги.

– Я сейчас оденусь. – Она вернулась в ванную за халатом, закуталась в него и снова вошла в комнату, села в глубокое кресло рядом с гостем, скромно повернувшимся к ней спиной, и сказала, с трудом преодолевая тошноту и головокружение: – Как вас зовут? Вы ведь папин друг детства?

– Да, а зовут меня Игорь, можно без отчества. Сперанский.

– А где папа? Да повернитесь же вы, на самом деле! Я уже одета…

Он повернулся, и Тамара, увидев совсем близко от себя его синие глаза, проникающие до самого дна ее женской сущности, обмерла от охватившей все тело истомы.

Это не было похоже на ощущения, которые вызывал в ней даже Льдов своим появлением или звучанием своего голоса. Тяжелая и душная волна, свернувшись в горячий, почти огненный тугой клубок, застряла в горле и тотчас растеклась в груди, сродни жаркому чувству детской, щенячьей радости от предвкушения чего-то необыкновенного, от чего может зависеть вся дальнейшая жизнь.