Рогатый папа

– В прошлый раз я тебе поддался. Чтоб ты знал, я выпил силу стольких людей, что легко переломлю тебя голыми руками…

– Угу. Шесть трупов. Из них – одна моя балерина. Ты ответишь за каждого из них, – Герман шагнул вперед, угрожающе качнув головой.

– Балерина была ничего. Оргазм имитировала очень талантливо, – Игнат поманил сына рукой. – Давай. Нападай. И сразу умрешь. Тебе не победить меня. Я все предусмотрел…

Даже в том состоянии, в котором я была, внутри все скручивалось от беспокойства. И, вместе с тем, краем сознания я ощущала, что кроме этих двоих поблизости есть кто-то еще…

– Уверен, что предусмотрел действительно все? – Герман качнул головой в мою сторону.

– Да я… – Игнат по-бычьи шаркнул ногой, готовясь сорваться с места и ударить рогами противника.

Но в этот момент вокруг нас троих словно из ниоткуда появились… нелюди. Странные существа. Похожие на людей, но гораздо выше. Один был с огромными черными крыльями.

– Игнат Лаврентьевич Нагицкий. Вы арестованы в связи с признанием в убийствах людей! – громогласно объявил крылатый. – Приговор будет вынесен и приведен в исполнение в течение трех суток.

– Что? – отец Германа шокированно озирался вокруг. – Но… это невозможно… я все предусмотрел… вы должны были взять этого щенка, а не меня!

– Неприятно, когда силы дают сбой? – противно ухмыльнулся один из жаболицых и протяжно добавил: – Понима-а-аю

Игнат попытался рвануть в сторону, но стоило ему сдвинуться с места, как оба человека с вытянутыми руками подняли свои странные конечности.

– Спасибо за сотрудничество, – кивнул крылатый Герману. – Насчет следующей партии товара я позвоню отдельно.

Через мгновение все шестеро растворились в воздухе, оставляя после себя лишь легкую искрящуюся пыль.

Он сделал шаг, еще один:

– Ирочка… – его голос казался надломленным. – Прости, я должен был, я… я подвел тебя…

Его глаза скользили по моему стволу, и я качала ветвями, надеясь, что он поймет. Не надо сожалений. Так лучше для всех.

– …Вернись ко мне… – просто попросил он.

Его искренность отдавалась горечью той боли, что чувствовалась в каждом его жесте, каждом движении.

Вернуться? Нет. Слишком страшно.