Полный трындец, или Феникса вызывали?

Она кокетливо взяла свою чашку в руки и уже поднесла к губам, как грохнула, распахнувшись, дверь. В комнату влетел горгул.

Точнее, это был клубок синего огня в форме горгула.

Дыша пламенем, он подлетел к нашему столику, схватил чайник с «любовной водой» и присосался к его узкому горлышку! Онемев, я смотрела, как он жадными глотками опустошает его…

Ёк-макарёк! Ну что он, как Беар Гриллс, тянет в рот всякую гадость!

У Хармса глаза из орбит вылезли. От зелья ему стало только хуже. Пламя взвилось к потолку, словно беднягу керосином облили.

— Ты что творишь! — взвыл очнувшийся Эдик. — Злат, укроти огонь, ты же можешь!

А я что? Я ничего! Сама растерялась.

С третьей попытки сообразила, что нужно делать. Управлять огнем у меня уже получалось, правда, до этого я тренировалась на маленьком огненном шаре, а не на целом горгуле.

Но пальцы сами сплели заклинание и набросили на Хармса голубоватую магическую сеть.

Языки пламени взвились в последний раз, лизнули потолок и пропали, оставив после себя пятно копоти.

— Ты как? — бросилась я к горгулу.

Тот стоял очумевший, измазанный в саже, ежик волос торчал дыбом, а в глазах застыло недоумение.

Кажется, мой друг слегка в шоке.

— Пить! — прохрипел он, ища взглядом воду.

— Ой, а что это с ним? — русалка боязливо отпрянула. — Эй, красавчик, кто тебя так?

Хармс издал нечленораздельное мычание.

— Знаешь что, чай отменяется. У меня возникли срочные дела! — недолго думая, я вытолкала Мариссу за дверь.

Сирена от любопытства чуть шею себе не свернула.

— Кто это тебе такую свинью подложил? — спросила я Хармса, когда тот немного очухался и смог говорить.

— Дроу треклятый! — рыкнул друг, стискивая зубы. — Вздумалось ему с асуром практиковать огненную магию.

— И как успехи?

— А ты не видел?

Я внимательнее присмотрелась к другу. Глаза у него подозрительно блестели.

— А ты себя нормально чувствуешь? — поинтересовалась у него как бы между прочим.

Хармс нахмурился.

— Великолепно! — буркнул со злостью. — Лучше и не бывает!

— А в любви никому признаться не хочешь?

Он замер, впившись в меня напряженным взглядом. На его лице отразилось изумление, переходящее в испуг, а потом в смирение.