Жестокий роман

Общий. Для всех. И если завтра отец прикажет на круг ее пустить, то ты пустишь. Или тоже станешь изгоем.

— Не сравнивай, — цежу сквозь зубы. — Здесь другое.

— Надеюсь. Иначе не представляю, как упертый баран вроде тебя и против семьи не пойдет, и свое сохранит.

Огребаю. Обтекаю и молчу. Гляжу на нее и наглядеться не могу. А ведь брат прав. Прав гад. Не готов я жертву отдать. Сейчас. И вряд ли готов буду.

Глава 42

Она чувствует мое приближение. Оборачивается. В лице меняется. Улыбка гаснет. Глаза тоже.

Сука. Да чем она вечно недовольна? Не стану я ее убивать.

И другим не отдам. Нечего ей бояться. Нет повода дергаться.

Могла бы и поласковее быть. Понежнее. А то пока не оттрахаю как следует, не помягчеет.

Стерва. Муженьку своему сладкому тоже так неохотно давала? Хотя о чем я. Ему это не нужно. Скорее бы свою жопу под хуй подставил, чем бабу натягивал. Пидор. Но он наверняка ее лапал. По-всякому. И она позволяла. Еще и любила его. А может, и теперь любит.

— Марат, — еле губами двигает.

Расстегиваю штаны, подхожу к ней вплотную, подхватываю под зад и…

— Твой брат, — бормочет. — Нас же увидят.

Усаживаю на поручень. Дрожит. За плечи мои хватается, плотнее льнет. Боится в море рухнуть. Даже обернуться не решается.

— Он занят, — хмыкаю и устраиваюсь между ее бедрами.

Брат воркует со своей девчонкой. Давно погнал на другой конец палубы. А здесь только мы вдвоем.

— Не могу, — всхлипывает. — Не могу сейчас.

Сдвигаю ее трусы в сторону.

— Марат, пожалуйста, — сдавливает мои плечи, когтями царапает. — Мне больно.

Проталкиваю пальцы внутрь. Дергается, как от удара. Хнычет.

— Не надо. Прошу. Не надо.

— Чего? — спрашиваю.

— Ты… слишком сильно… этой ночью…

Губы кусает. В глазах слезы. А мордаха краснющая.

— Мне больно, — выдает, наконец. — И ходить, и сидеть. Ты… Ты так долго и жестко… Там все… Печет.

— Затрахал тебя? — ухмыляюсь, поглаживаю ее шею большим пальцем, провожу по следам от засосов.

— Д-да, — зубами стучит.

Мне нравятся мои метки на ней. Кровоподтеки на бледной коже. Мне нравится, что все видят: она моя.

Перебрасываю ее через плечо, отношу в каюту, укладываю на узкий диван.

Застывает. Потом вдруг головой мотает. Нет, мол, нет. Вслух сказать не решается. Боится протест озвучить.

Стягиваю с нее одежду, полностью. Ничего не оставляю. Отбрасываю тряпье в сторону.

— Ноги раздвинь, — приказываю.

— Пожалуйста, я…

— Ты моя сука, — обрываю резко.