Огненный Зверь

Наверное, человеческий мозг слишком мал, чтобы осознать всю глубину и весь ужас слова ""навсегда"", поэтому моя истерика только усиливалась при мысли об этом. Навсегда - это так страшно.

Будь моя воля, я бы ревела всю ночь, забившись в какой-нибудь угол, где бы меня никто не видел и не слышал. Но последняя воля Владимира Петровича, высказанная в письме, не позволила мне отдаться своим эмоциям, несмотря на всю боль и отчаяние, клокотавшие во мне и разрывающие изнутри, я твердо знала, что должна встать и идти.

Кое-где снега намело до пояса, я пробиралась по нему медленно, словно старушка, норовя нырнуть носом в сугроб практически после каждого шага.

Мой двор представлял собой прямоугольник, ограниченный четырьмя длинными домами, выезд из двора был узким, в нем не могли бы разъехаться и две машины, поэтому приходилось сначала пропускать выезжающих, и только потом въезжать самой. В этот вечер на въезде во двор встретились два одиночества. Мало того, что все замело, так оба водителя не желали пропускать друг друга.

""Так вот почему Золотаревский приказал идти пешком!"" - первым понял Зверь.

Он был прав, я бы элементарно не смогла даже покинуть свой собственный двор.

- Старый кукловод, - прошептала я с грустной улыбкой. Наверное, если бы меня кто-нибудь видел, испугался бы. Уверена, улыбка на заплаканном распухшем лице больше напоминала гримасу.

Я бочком протиснулась мимо машин, перегородивших проход, только покачав головой, услышав те ругательства, которыми их обладатели осыпали друг друга.

Я обошла спорящих и вышла на дорогу. Здесь трудилась снегоуборочная техника, и почти не было сугробов.

Я втянула голову в плечи, еще сильнее натянула шапку на глаза и двинулась в нужном направлении.

""Зверь, - попросила я, - приведи меня в порядок, пожалуйста. Иначе мне не удастся сыграть нужную роль"".

Я чувствовала, как отекли веки от слез. Должно быть, я выглядела отвратительно.