Оборотень

Мякиш ревниво относился к вниманию, которое зеки оказывали смотрящему Ленинграда, он с досадой думал о том, что если так пойдет и дальше, то все вокруг забудут, что он направлен в эту колонию по решению сходняка.

Обидно было то, что осужденные обращались к Бирюку по поводу спорных вопросов, и он, не оглядываясь на смотрящего колонии, выполнял роль судьи.

На прошлой неделе Мякишу передали маляву из СИЗО. В ней писалось о том, что один «петух» умудрился опомоить тридцать «мужиков», и «обиженные» взывали к его милости, чтобы спор был разрешен в их пользу.

С ответом Мякиш затягивать не стал и уже к обеду отправил в СИЗО ответ: «Вот что я вам хочу сказать: настоящие мужики опущенного должны видеть издалека, а если вы не разглядели в нем пидора, так это ваша вина.

Вместе с ответом Мякиш отправил в СИЗО маляву с разъяснениями, что жильцов камеры триста восемьдесят пять следует считать запомоенными.

Лука проснулся от сильного толчка в плечо. Он открыл глаза и, щурясь на искусственный тюремный свет, зло произнес:

– Какого черта!…

В последний раз он испытал подобное пять лет назад в Новосибирской транзитной тюрьме, когда в тесную камеру надзиратели втолкнули более ста заключенных; и невозможно было сделать даже шага, чтобы не задеть соседа. Спать приходилось по очереди, менее брезгливые лежали по углам, только блатные, помня о своем высоком положении, терпеливо дожидались условленного часа и даже под страхом смерти не расположились бы на полу.

Вместе со всеми ожидал своей очереди и Лука. А когда шконка освободилась, он устало вытянул на ней зудевшие ноги, голова едва коснулась грязной засаленной подушки, как он заснул – сказалось недельное недосыпание и усталость. Раньше он чувствовал неудобства – жесткость деревянных нар, холод металлических полос шконки, но в этот раз он спал особенно крепко, как младенец в материнском чреве.