Оборотень

Рябой со своей кодлой остановился немного поодаль, как будто опасался попасть в некое магнитное поле, способное вихревыми потоками втянуть его на враждебную территорию.

– Кощей, мы тут с ворами малость покумекали и решили, что ты жирно живешь со своими братками. Если хлебаешь баланду, то тебе достается со дна одна гуща, если одеваешься, то напяливаешь на себя все самое фартовое. Несправедливо это, братан! Мы от голода пухнем, в рванье ходим, а ты жируешь!

Кощей молчал, но весь его вид красноречиво говорил: «Когда я ем, я глух и нем».

Кощей не смотрел по сторонам. Он знал, что справа от него с аппетитом поедает хозяйское угощение его «семья», а слева – честолюбивые «пехотинцы», рассчитывающие в скором будущем поменять масть. Это была его главная опора, способная драться, колоть, резать.

– Что же ты предлагаешь? – наконец отложил в сторону ложку Кощей.

– Помочь ближнему, – просто ответил Рябой и осклабился. Кожа на его лице, побитом когда-то фурункулами, теперь напоминала изжеванную бумагу. – Твои братки должны отдать нам тулупы, которые они надыбали перед самым отъездом, и поделиться заначенной жратвой.

Кощей в упор недобро посмотрел на Рябого.

– Если будешь так рассуждать, долго не проживешь, – печально вздохнул Кощей. Не нужно было обладать тонким музыкальным слухом, чтобы услышать угрозу в его голосе.

Рябой сделал еще шаг вперед и мгновенно притянул к себе взгляды всех «автоматчиков».

Кощей протянул миску сидевшему рядом и хмуро обронил:

– Подержи!

Он поднимался неохотно, с видом человека, которому в следующую минуту предстоит браться за нелегкую работу. Что ж, даже здесь, в трюме парома, существуют границы, нарушать которые никому не позволено, пусть даже это будет такая записная сука, как Рябой.

Удар был сильный. Он пришелся в левую скулу Рябого и опрокинул его на стоявших рядом подпаханников – так, что только пятки сверкнули.

Словно по команде, со всех сторон поднялись заключенные.

– Режь блядей! – заорал Кощей и первым бросился в самую гущу ссученных. Он возвышался над толпой, как каланча над убогими деревянными хибарами.