Никому о нас не говори (СИ)

Часы, документы, телефон, ноутбук, какие-то конченые статуэтки — всё это оказывается усыпано осколками разбитого стакана и бутылки виски.

Только легче мне от этого не становится. Воздух в лёгких горит. Дышу я как загнанный в угол зверь: часто, рвано… Хочется испепелить взглядом своего же отца дотла.

Но вот теперь взрывается и он. Резко вскочив с кресла и перегнувшись через стол, хватает меня за грудки.

— Ты неблагодарная скотина, — шипит он. Из его рта летят капли слюны, а в глазах бездонное бешенство.

— Я ненавижу тебя, — с нескрываемым удовольствием выплёвываю ему прямо в лицо. — Ненавижу. — Отец сильнее стискивает пальцами мою футболку, так, что слышится треск ткани. Мы оба друг друга ненавидим. Это всё, что есть между нами. — Ну, бей! — я вызывающе вскидываю подбородок.

Белки глаз отца наливаются кровью. Ноздри раздуваются. Лицо краснеет с каждой секундой. Да и я вряд ли сейчас выгляжу по-другому. Внутри меня лишь агония. Если мы сейчас сцепимся с отцом в драке, то по хрен…

Но мы лишь застываем, нависнув над столом.

— Лучше бы после смерти мамы ты сдал меня в детский дом.

Отец плюхается обратно в кресло, а я так чётко и ясно понимаю. Всё. Конец.

Оказавшись у себя в спальне, я закидываю в первую попавшуюся спортивную сумку такие же первые попавшиеся мне в шкафу вещи. Просто запихиваю их туда одним комом. Кажется, это пара футболок, джинсы, спортивные штаны, худи, бельё.

Сердце долбится в рёбра. Уши закладывает от стука пульса в висках. Застёгивая молнию на сумке, я понимаю, что в этот конченый дом я больше не вернусь.

И если сейчас мой папашка станет у меня на пути, то всё закончится плохо. Очень плохо для нас двоих.

Но на выходе из дома я пересекаюсь лишь с Крысёнышем.

— Ты? — она морщит лицо при виде меня и, отвернувшись, ставит свою крохотную сумочку на пуф. — Вернулся, что ли?

Изо всех сил сжимаю в кулаке лямки спортивной сумки.

— Ухожу. Причём насовсем. Радуйся, — цежу я, засовывая ноги в кроссовки.