Нежные листья, ядовитые корни

«Это был твой выбор! Не смей втягивать его в сокрытие улик и требовать помощи».

Целую минуту Маша всерьез обдумывала безумную мысль нарушить данное мужу обещание и поговорить с Анной. «Послушай, я все знаю! – мысленно репетировала она. – Если случится еще хоть одно нападение…»

Тут Маша прервалась. Сценариев дальнейшего развития диалога просматривалось несколько: например, Анна могла засмеяться и придушить ее. Или просто придушить, без смеха. Захлопнуть перед ней дверь. Захлопнуть дверь, предварительно сообщив, что Маша дура.

Лишь один вариант выглядел крайне маловероятным: тот, при котором Липецкая, испугавшись разоблачения, клялась больше никого не убивать и раскаивалась в совершенном.

«Детский сад!»

Маша бросила цепочку на кровать, села на пол и стала смотреть, как звенья тускло поблескивают в лунном свете. «Не нужно было мне вообще ходить к этой ели, – запоздало подумала она. – Думаешь, что жаждешь правды, а когда она открывается, выясняется, что эта ноша не по тебе».

«Или все дело в том, что мне их не жалко? Ни Рогозину, ни Лося?»

Не успела Маша испугаться этой мысли, как поняла, что это неправда.

Прикончи кто-нибудь Рогозину в школе, Маша станцевала бы на ее похоронах триумфальную джигу и проорала ликующую песнь. Радостное облегчение – вот что вызвала бы в ней смерть мучительницы. И больше ничего!

Она дождалась: труп врага наконец-то проплыл мимо.

Ну и пожалуйста: проплыл.

Где торжество? Где песнь? Где джига?

«Но это же совершенно другой труп! Не тот, что был мне нужен!»

Или это совершенно другой человек сидит на берегу?

Пусть Рогозина стравливала их, пусть расковыривала застарелые болячки и тыкала в них острой палочкой – Маша не могла больше так пылко ненавидеть ее.

Получается, не так изменилась Рогозина, как она сама.

«Если долго сидеть на берегу реки, рано или поздно тебе станет безразлично, что по ней плывет, – переформулировала Маша. – И хорошо еще, если всего лишь безразлично! А то завидишь труп врага – и рванешь саженками по воде, чтобы сделать ему искусственное дыхание».

То же и с Липецкой. Маша помнила ту девочку, с которой училась вместе, – странную, дикую, умную. Болезненно злую и очень сильную.