Нежные листья, ядовитые корни

Даже этого короткого мига оказалось достаточно, чтобы Машу озарило сиянием чужой любви и она осознала, кем стал для отверженной девочки, бывшей для всех лишь предметом насмешек, единственный расположенный к ней взрослый человек.

– Я старалась заниматься как можно хуже, – сказала Мотя, уставившись на свои ладони. – Понимаешь зачем?

– Чтобы он дольше тебя тренировал?

– Да! Я хотела, чтобы это продолжалось до конца школы! И мне казалось… Я думала…

«Ты думала, он тоже этого хочет. А потом Гудасов объявил, что с него хватит».

– Он сказал, я на большее не способна. – Бесцветный Мотин голос звучал еле слышно. – Что он сдается. Опускает руки. Говорил, что это он виноват, но я-то понимала, что это на самом деле означает… Он больше не хотел меня видеть.

«И тогда ты сделала самое ужасное, что подсказывало тебе оскорбленное самолюбие».

– Я не представляла, что потом начнется такое! Что его затравят! Что тебя… обвинят… и тебя тоже…

Последние слова Матильда выкашливала из себя.

Маша присела перед ней на корточки, и та закрыла лицо багровыми ладонями.

Почему нельзя остановить Рогозину? «Жри свой бутерброд!» Маша до сих пор помнила общий дружный хохот. «Я не смеялась. Но я ничего не говорила тем, кто смеется».

– Я тебе все испоганила, – глухо сказала Мотя. – А уж Гудасову…

– Мотя, послушай, – тщательно подбирая слова, начала Маша, стараясь подражать интонации Макара, – ты, конечно, центр вселенной, пуп земли и все такое. Но надо бы и меру знать в своей мании величия.

Мотя отняла руки от лица. Покрасневшие от лопнувших сосудов глаза остановились на Маше.

– Я – пуп земли? – прошептала она. Даже удар хлыстом не поразил бы ее сильнее, чем несправедливое обвинение. Она – пуп? Она – ничтожество!

– Пуп, – упрямо повторила Маша.

– Ты о чем?

– О журналистах, кропавших статейки! О школе, которая не заступилась за своего педагога с прекрасной репутацией. О придурковатых мамашах, которым только и требовалось, чтобы кто-нибудь крикнул: «Ату его!» – Маша в гневе повысила голос.