Нежные листья, ядовитые корни

– А Рогозина?

– Рогозина сияла, – несколько удивленно ответила Маша. – Ее обычное состояние.

– Судя по тому, что ты рассказываешь, – проворчал Бабкин, – правильнее сравнивать ее не с солнцем, а с черной дырой, поглощающей свет других.

Маша хотела ответить, что он во многом прав. Но внезапно почувствовала себя неуютно. Ее охватило чувство, будто кто-то смотрит на нее, то ли сверху, то ли с улицы, как если бы птица зависла напротив окна. Она быстро обернулась, словно желая застать врасплох уличную темноту.

Ночь распласталась по оконному стеклу.

Маша поежилась и задернула шторы.

Уверенный голос Макара окончательно развеял морок.

– Вот здесь собака и порылась!

– Похоже на то, – согласился Бабкин. – Тогда ясно, почему все в курсе, а Машка нет.

– Вы о чем? – она переводила взгляд с одного на другого.

– О том, что случилось, пока ты болела!

Макар спрыгнул со стола и упруго зашагал по комнате.

С пространством у Илюшина были свои отношения. Макар обладал способностью любое помещение разворачивать в беговую дорожку. Его уверенность в том, что даже трех квадратных метров вполне хватит для недолгой пробежки, творила чудеса: метры вытягивались и разрешали использовать их, как ему вздумается.

Если Бабкин хотел походить по комнате, чтобы размяться, он врезался в шкаф, запинался о табуретку и доводил люстру до желчного старческого дребезжания.

В отличие от Макара, Бабкину для полноценных размышлений нужен был покой. Маша однажды сказала, что, если бы их двоих заколдовали, один бы стал деревом, а другой каким-нибудь юрким хищным зверьком вроде хорька.

Илюшин кружил между столом и кроватью.

– А знаешь, чего я жду? – шепнула Маша. – Что он однажды ускорится и понесется по стенам.

– Как мотоциклисты в цирке!

– Ага!

Внезапно Макар замер.

– Троица, троица… – донеслось до Маши и Сергея его недовольное бормотание. – Их было трое.