Невыносимое одиночество

«Неужели я всегда, всегда буду одинок на этой земле?» — думал он в смятении.

Ему стало ясно то, о чем он уже давно с тоской думал: что его одиночество неизбывно, потому что он чужой среди людей.

Чтобы скрыть свое смущение, Анетта присела и стала гладить собаку. Казалось, она действительно любит животных. Это ему понравилось. Некоторое время они натянуто беседовали о маленьком Тролле, он рассказал, каким одиноким он был, как он вез собаку через Ливландию в Польшу, через Балтийское море и всю Швецию.

— Неужели они действительно били его? — спросила она, явно шокированная этим.

— Да. Ему можно остаться здесь?

— Ну, конечно! Ты мог бы об этом и не спрашивать, ведь это же твой дом!

Он этого не чувствовал.

Посидев немного на корточках перед собакой, она встала, на лице ее была улыбка.

— Война закончилась? — поинтересовалась она.

— Нет. Но меня отослали домой.

Улыбка на ее лице поблекла.

— Разве ты болен?

— Не телесно.

Анетта задрожала. Душевнобольной? Не может быть!

Микаел понял ее озабоченность.

— Я слишком долго вел солдатскую жизнь и… не выдержал. Лучше всего говорить так, как оно и было.

Она кивнула, напряженно глотнув слюну.

— Ты выглядишь очень усталым.

— Да, мне нужно отдохнуть.

— Конечно же, ты здесь отдохнешь."

"Он видел ее замешательство. Сможет ли она терпеть его чужого и больного, здесь, в этом маленьком доме?

Она резко повернулась к нему.

— Но ведь ты не видел… Доминик! — позвала она. — Спустись сюда!

Он заметил мягкое, преисполненное любви звучание ее голоса.

Наверху, а потом на лестнице послышались мелкие, торопливые шаги.

Четырехлетний мальчик остановился на полпути и уставился на незнакомца.

— Это твой… отец, Доминик, — сказала Анетта, с трудом выдавив из себя это слово.

В ее голосе он услышал уныние. Она любила этого ребенка и теперь боялась его потерять.

Как было не любить такого мальчугана! Мягкая, вопросительная улыбка, адресованная Микаелу, темные, вьющиеся волосы, отливающие медью, прекрасные черты лица, одежда из дорогого бархата с золотой отделкой…

Микаел наморщил лоб.

Он никогда не видел ничего подобного! Они были золотисто-желтыми! Как янтарь.

Улыбка мальчика была неуверенной, непонимающей. Опомнившись, Микаел подошел к нему поближе.

— Привет, Доминик, — пробормотал он. — Твоя мама писала мне о тебе. Я рад встрече с тобой.

Мальчик спустился по ступеням, вежливо протянул руку, отвесил глубокий поклон.