Невыносимое одиночество

Я ждал тебя, мой мальчик.

— Меня тянуло сюда, — ответил Микаел. — Нас разлучила война.

Аре было трудно говорить.

— Благословляю тебя, — медленно произнес он. — Благословляю тебя. А это, должно быть, твой сын? Истинный сын Людей Льда, как я вижу.

— Да, это Доминик. Его мать француженка, поэтому у него такое имя.

— Она не приехала?

— На этот раз, нет.

Анетта… Что она там делает сейчас? Плачет на руках Анри? Она быстро утешится. Как только вернется Доминик скорбь ее улетучится.

— Микаел, ты должен рассказать нам о своей жизни, — сказала Габриэлла.

— Но не сейчас, — вставила Лив. — Он очень устал, да и мальчику пора спать.

— Вы можете расположиться в соседней комнате, — сказал Аре. — Мне хочется, чтобы вы были рядом. А завтра мы поговорим, все вместе. Не забудьте обо мне, я тоже хочу все услышать! Все!

В его глазах, уже несущих на себе печать смерти, зажегся огонь.

Они и в самом деле очень устали, он и Доминик. Только теперь Микаел обнаружил это. Их обоих клонило в сон, остальные же были достаточно тактичными, чтобы не задавать и за ужином вопросов.

И вот они улеглись на своих узких кроватях в старой части дома.

В этой комнате царила особая атмосфера, уловить которую Микаел до конца не мог. Комната эта так понравилась ему, что он совершенно забыл занавесить маленькие окошки.

За окнами была тихая весенняя ночь. Доминик глубоко и ровно дышал во сне. Микаел чувствовал, что его охватывает покой, тело становится тяжелым, словно готовым провалиться сквозь пол.

Он был дома! Его сердце было наполнено великой радостью от того, что все так естественно приняли его, так приветливо.

"Вдруг он услышал, как Доминик смеется во сне: тихо, словно беседуя с кем-то. Это выглядело забавно. Он смеялся так довольно долго, время от времени произнося неразборчиво какие-то слова. Потом он замолк, и в комнате воцарилась ночная тишина.

И Микаел с ужасом почувствовал, как перед ним открывается грохочущее, бесконечное, пустое пространство, более темное, чем ночь, наполненное раскатистым барабанным боем, который был, как он понимал, его собственным сердцебиением.

Он закрыл глаза, пытаясь прогнать видение, но безрезультатно, потому что это было его собственным переживанием. Вся картина была окрашена в угольно-черный цвет.

Он знал, что это находится в темноте, совсем рядом. Так близко, что он мог протянуть руку и дотронуться до этого, если бы он на это решился.

Ах, он хорошо знал, что это такое. Давно уже знал.