Невероятная очевидность чуда

Это, к слову сказать, непростое дело и упирается в кучу правил и положений в медицинских учреждениях. Антон Ильич же уговорил меня не забирать маму домой на последней стадии, когда по закону ее уже и не могли держать в больнице, да и я думала, пусть она дома… – запнулась на этом слове Ева, – уйдет, где родные стены и фотографии, вещи любимых людей. А мама отказалась: сказала, мне уже все равно…

Ева держала маму за совсем худенькую ладошку с истончившейся до пергаментной прозрачности кожей, обтягивавшей хрупкие тонкие косточки, и объясняла, почему хочет перевезти ее домой, про те самые родные стены и воспоминания, уговаривала, но она отказалась.

– Нет, Евушка, не надо, – улыбалась ей мама чуть дрожащими губами, глядя спокойным и каким-то умиротворенным и уже отрешенным от этой бытийности взглядом, – для меня это совсем не имеет значения. И я не хочу, чтобы у тебя остались в доме такие воспоминания. Меня Валерочка уже позвал, – и она вдруг так светло, так неожиданно счастливо улыбнулась и призналась: – Он ко мне каждую ночь приходит.

Ева замолчала, справляясь с неожиданно и остро нахлынувшими воспоминаниями и с такой силой накрывшими эмоциями, которые никак от себя не ожидала – она была уверена, что все уже отплакано. Мама ушла светло, не оставив боли в душе Евы и укора, что что-то недоделала, не спасла – нет, все она отпустила, но…

– Но… – она замолчала на несколько секунд, отхлебнула подостывший чай из чашки и, выдергивая себя из эмоционального всплеска, переключилась на другую тему, завершая свой рассказ: – Болеть в наше время – это дорогое удовольствие, а тяжело болеть – так и вовсе занятие для обеспеченных людей.

– А ваши друзья? – отчего-то все выспрашивал Орловский, сам не понимая, для чего ему так важны подробности ее жизни."

"– Друзья, – повторила за ним задумчиво Ева. – Знаете, Пал Андреич, в моей жизни друзей, вне узкого семейного круга, было всего-то только двое, еще со школы.