Невероятная очевидность чуда

Вот объяснил бы кто, как так получается, что у всякого начальства имеется какая-то особая чуйка, благодаря которой оно, это самое начальство, прямо печенками своими чувствует, что его подчиненный расслабился, растекся мыслями в отпускной неге и его можно, как ту зазевавшуюся рыбину, выдергивать на работу подо всякими предлогами в виде ужасных форс-мажоров, ибо потерял он за это время волю к постоянному сопротивлению начальству и вечную настороженность перед его возможными инициативами, а?

Ну вот и Еву, в состоянии расслабленности и непротивления начальственной инициативе, под тот самый форс-мажор и выдернул Антон Ильич, как морковку из уютной грядки, где она пригрелась.

И не сказать чтобы она сильно-то сопротивлялась – накрывшая ее странная тоска и призрачное видение родных в доме так и не отпустили до конца чувств-ощущений Евы, словно тихим эхом дотягиваясь из дома в Калиновке следом за ней аж сюда, вылезая из углов и старинных вещей в квартире.

Так что работа оказалась как нельзя кстати, как отвлекающий и отрезвляющий фактор, возвращающий всякий мистический налет сознания в жесткую и упорядоченную реальность.

"Вот Ева и встала в поток – здравствуйте, трудовые будни!

Дни потянулись за днями, как там в том стихотворении, что читал ей Павел в вечер перед его отъездом?

«Я шагаю по листве отрывных календарей…»

Как-то так, только шагала Ева вместе со всеми москвичами по снежным наносам и выкрутасам декабрьской природы, чудившей совсем уж беспредельно своими непредсказуемыми выкрутасами.

Орловский свое обещание сдержал: писал Еве регулярно, но ни о чем конкретном и серьезном: так, всякие интересные и юморные приветики, иногда видосики занятные присылал. Ева же сдержала свое обещание, отправляя ему в ответ смешные эмоджи с розовыми единорогами.

Иногда Орловский звонил по вечерам, если она могла говорить и не находилась на работе, тогда они болтали о том о сем и тоже ни о чем серьезном.