Невероятная очевидность чуда

– Давай уже доделаем тефтели, – первым нарушив тишину, предложил Павел и открыто, искренне улыбнулся, признавшись: – Очень есть хочется.

Тефтели они доделали, и получились они у них… ну, как у них – у Орловского, разумеется, – так вот блюдо это у него получилось фантастической вкусноты.

– Обалденно вкусно, – почти простонала от удовольствия Ева.

– Спасибо, – поблагодарил Павел за столь высокую оценку и напомнил: – Ты тоже внесла свою важную лепту в готовку.

– Ладно, – включила бодрый тон Ева, – давай уберем-помоем, и я пойду продолжу проводить обследование хозяйства, а то нас вчера так неудачно прервали во время обхода.

– Давай, – согласился Орловский, – я тогда в мастерской поработаю, а то наметил кое-что сделать и из-за этой «леденящей душу истории» в стиле «Собаки Баскервилей» тоже задвинул все планы.

И, вымыв посуду и наведя в кухне порядок, они разошлись каждый по своим делам.

А вечером… Вечером за ужином, не сговариваясь, по обоюдному умолчанию, они старательно обходили любые серьезные темы, предпочтя легкую беседу-обсуждение нашумевших фильмов, театральных постановок и иных событий культурного плана с подшучиванием и анекдотами в тему.

И после ужина снова разошлись: Еве позвонил брат, и она ушла к себе в комнату, разговаривая с ним, а Орловский засел в кабинете на втором этаже за свой комп, поскольку именно там, в этой комнате, лучше всего ловил интернет, а ему надо было поработать и связаться со своим замом и специалистами – его работа не заканчивалась никогда, даже когда он лежал в госпитале.

Но оба они, пусть и занятые важными делами-разговорами, понимали и чувствовали, что что-то такое, какая-то незримая трещина-полоса пролегла между ними, останавливая ту тонкую связь доверия и откровенности, что плелась и ткалась прекрасной, чувственной паутиной между ними.

Усилилось это ощущение и еще одним моментом, когда Ева, заглянув в кабинет к допоздна засидевшемуся за ноутбуком Павлу, пожелала ему спокойной ночи исключительно выдержанным дружеским тоном, без какой-либо эротической краски, и отправилась спать в свою комнату, не пригласив его с собой.

Ну а Орловский…

Ева проснулась в полной, бескомпромиссной темноте, которую всегда ценила в Калиновке именно за эту ее конкретную темень, в которой отпадала необходимость мастырить на глаза маску, чтобы избавиться от так называемого эффекта светового шума, сопровождавшего жизнь всякого человека в большом городе.