Never Finished: Unshackle Your Mind and Win the War Within

Спиртное всегда выводило его на чистую воду, и я уже столько раз слышал этот аргумент, что он не произвел на меня особого впечатления. Но когда он заговорил о моей маме, я не выдержал.

""Не ходи туда"", - тихо сказала я. Но ему было все равно. Он лаял о том, как все ополчились на него и как мы все слабы и жалки. Его плевки летели. Вена на его виске пульсировала.

""Труннис, пожалуйста, остановись"", - сказала Сью. В ее тоне было что-то такое, что я узнал - смесь страха и ужаса. Она не вставала и не говорила ему о своих чувствах.

Она умоляла его. Это так напомнило мне мою мать, которая чувствовала себя бессильной, когда Траннис бушевал все сильнее и сильнее. Он был из тех, кто вызывал женщину в дом в 15:55, зная, что моя мама вернется домой в четыре часа. Он хотел, чтобы она застала их на месте преступления, чтобы показать ей, что у него есть вся власть и он может делать все, что захочет, в любое время дня и ночи. По той же причине он избивал меня на ее глазах и делал то же самое с ней на моих глазах.

В тот же день, когда мы уехали, Сью переехала к нему, но он часто говорил ей и всем, кто слушал, какая моя мама красивая и умная, как будто это она сбежала. Ему нужно было, чтобы Сью почувствовала, что она недостаточно хороша для него и никогда не будет такой."

"Впервые в жизни я посочувствовал Сью и понял, что специальностью Транниса было использование неуважения в качестве оружия. Он использовал эту тактику, чтобы заставить женщин и детей подчиниться. Он знал, что стоит ему мысленно придушить ублюдка, как он потеряет всю свою борьбу и самоуважение, а значит, им будет легче манипулировать и доминировать над ним.

Вот чего он добивался. Не любовь. Он жаждал доминирования и подчинения. Это было для него как кислород. Он добывал души с помощью насилия и ярости. Он хотел, чтобы близкие ему люди чувствовали себя израненными и опустошенными. Спустя десятилетия моя мать все еще борется с самоуважением, принятием решений и уверенностью в себе.

Лицо Трунниса было красным от алкоголя. Его челюсть сжималась от напряжения, когда он продолжал нести всякую чушь. Не было никаких сомнений, что он был тем самым хулиганом и обидчиком, которого я помнил, но не потому, что он ненавидел мою маму или Сью, или моего брата, или меня, а потому, что он был больным, поганым стариком, который не верил, что он чего-то стоит, и не мог и не хотел помочь себе.

Спустя годы я узнал, что в детстве он подвергался насилию.