Ошибка леди Эвелин

Такие, как она, обид не прощают, а Каллеман увел меня прямо у нее из под носа, да еще и воспользовался правом мужа, разбудив мой дар.

– Запомни, Эви, мужчины – всего лишь средство, – говорила, между тем, герцогиня. – С их помощью женщина может добиться того, что ей нужно. А потом послать к ресу.

Тетушка цинично усмехнулась, и ее лицо преобразилось. С него исчез налет благородства, обнажив то, что скрывалось под ним: холодный расчетливый взгляд не слишком родовитой, но умной и изворотливой леди.

– Это все ради шахт? Кстати, зачем они вам?

Я старалась говорить спокойно, а сама подмечала каждый жест герцогини, каждое ее движение, и все пыталась решить, права я в своих подозрениях или нет.

Герцогиня посмотрела на трость, взяла ее в руки и погладила серебряный набалдашник.

– Как думаешь, сколько мне лет, Эви?

Голос леди Шарлотты звучал надтреснуто.

– Не знаю. Вы ведь маг, а высшие маги живут долго.

– Да, высшие маги живут долго, и я прожила долгую жизнь, почти двести семьдесят лет, – задумчиво повторила герцогиня.

Выцветшие глаза уставились в мои со странной настойчивостью.

– Но ведь…

Я не договорила. Не высшая? Как такое может быть? А глаза? Черные, пугающие, колдовские.

– У нас в роду никогда не было высших. Видишь это? – тетушка подняла трость, и набалдашник тускло блеснул. – Изобретение Николаса Куртена. Он был гениальным ученым, и он любил меня. Удачное сочетание, – сухо сказала леди Шарлотта и усмехнулась.

– Получается, ваша магия заимствованная?

– Да. Мне были нужны эти шахты, Эви. В них – мое единственное спасение. За последние пятьдесят лет магия преобразователя постепенно слабела, и я потратила большую часть своего состояния на покупку сырца, но если бы шахты стали моими, я могла бы пользоваться им неограниченно, не отдавая за это ни рена.

Темные глаза впились в мои, лицо герцогини некрасиво скривилось, нижняя губа задрожала, и в ее уголках блеснула слюна.

– А ваш… друг? Он жив?

– Ник? Нет, Эви. Он давно уже умер, как и мое прошлое.

Мне стало холодно. Герцогиня так легко говорила об этом, словно человеческая жизнь для нее совсем ничего не значила.