Неподчинение

— Недаром партизаны раньше в леса уходили, — с удовольствием потягивается Руслан. — Теперь хрен нас тут найдёшь."

"Мы едем весь долгий день. В одной из деревень, что встречались все реже и реже, они в основном к трассам жались, купили поесть и воды. К вечеру мне казалось, что мы заплутали — дорога превратилась в две еле заметные колеи, а между ними трава растёт. Но Руслан ехал уверенно, значит, знает куда.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала я, когда стемнело. — Ты за рулём уже часов десять, не меньше.

— Херня вопрос, — отмахнулся.

Все решилось само. Под машиной грохнуло, словно мы железным брюхом задели что-то, загрохотало, запахло паленым. Руслан выругался, а машина, проехав ещё несколько метров, встала, как вкопанная.

Затем он буквально разбирает машину, а я сижу, пытаясь не уснуть. Заставить автомобиль ехать, если у него сломалась жизненно важная деталь, невозможно. Во мне махом просыпается женщина, жена — так и тянет сказать, я же говорила… хихикаю про себя, но молчу, не говорю.

Потому что с ним не страшно. Даже в ночном лесу. Наоборот, удивительно хорошо, словно от всех сбежали. Я бы здесь навсегда осталась, если бы не Ясмин. А ещё тут комары, единственный минус.

— Пешком пойдём, — констатирует мой спаситель огорченно.

— До дома? — удивилась я. — Несколько сотен километров ещё.

— Тут недалеко деревенька рыбацкая на реке. Там разберёмся.

И мы идём. Сначала просто рядышком. Потом я беру его за руку. И мне — хорошо. Пожалуй, я и правда готова шагать так все пятьсот оставшихся километров.

Когда я устаю, он берет меня на руки, словно ему самому передышка не нужна. К деревне мы выходим через долгий час, впрочем это и деревней сложно назвать — несколько избушек на сваях у берега затона. Камыши, сырость, комаров — миллионы. До ближайшего домика я почти бегу. В нем никого, пыль, колючие одеяла стопкой на железной советской кровати. Консервы в шкафчике. Печка, которую Руслан сразу затапливает, и я только тогда понимаю, как замёрзла.

— Тут только рыбаки тусуют, — говорит Руслан. — Сейчас будни, нет никого. Но Петрович все лето тут живёт, значит ушёл на ночной клев, утром вернётся.

Заваривает чай. Сахара нет, но чай из жестяной кружки, которая сразу же нагрелась, обжигая ладони, кажется самым вкусным, какой я только пробовала. Я макаю в него сухарь, и это мне тоже нравится, пусть и оседают крошки белесой мутью на дне. Вкусно.

— Спи, ты устала.

Кровати здесь две, напротив друг друга.