Не отрекаются, любя...

Инстинкты, что её раскачивали и шептали: ближе, глубже, туда, сюда.

И в какой-то момент стены вдруг стали расступаться, кровать уплыла, её дыхание стало чаще, движения сильнее, яростнее… и вдруг она словно сорвалась и… поплыла.

Не содрогнулась всем телом, как Марк, не взвыла, не застонала, просто что-то случилось и по телу словно потекло тепло. Изнутри. По всему телу.

— Ма-а-арк, — как была, сидя и закрыв глаза, она откинула голову назад. — Боже. Это прекрасно.

Он поднялся, прижал её к себе и шепнул на ухо:

— Моя.

Моя.

Вера тряхнула головой.

Одна из скульптур Файлин, где в экстазе мечтательно улыбается юноша, так и называлась. «Моя».

Но Вера рассказала Файлин не это.

Просто какую-то историю из жизни. Как они катались на велосипедах, и Вера упала. Как Марк нёс её на руках. Как заставлял смотреть на него, а не на рану. Ему в глаза, а не на кровь.

Марк…

Сегодня Вера закончила работу пораньше. Её ждал Алексей и взволнованный Ванька — вечером они ехали к папе.

Как же она хотела, чтобы их ждал Реверт, а не Измайлов.

И не хотела.

Она словно замерла на распутье и не знала куда повернуть.

Но одно знала точно: идти надо вперёд.

Выйдя из особняка, Вера посмотрела на телефон.

Мозг привычно продиктовал: восемь, девятьсот…

Надо бы поблагодарить его хотя бы за уборку на сайте. Это же наверняка был Реверт.

Сказать спасибо за столько добрых слов, что там появилось вместо злых. За тот поток клиентов, что потёк с заказами. Если бы не обещание, данное Иванне Вигеновне, за некоторые из заказов Вера взялась бы прямо сейчас.

Но почему этот простой звонок так похож на повод?

И почему она не хочет его давать. Хотя уверена: Марк ждёт.

Глухая обида так и не проходила, и придавала вкус горечи всему: его словам, его помощи, его поцелую.

Обида. Горечь. Гордость.

Его предательство, что она так и не могла простить. И пережитое унижение.

Безысходность, в которую он её толкнул.

А, может, всему виной ревность? Чёрная, жгучая, дурная?

Она появилась не сейчас. И даже не когда Марк её бросил. Она росла, каждый раз становясь невыносимее, когда его чёрт знает где носило, а потом он вдруг возвращался.

Возвращался и уже словно не любил, а самозабвенно трахал. Уже не спрашивал: «Так?». Уже точно знал, как. И доводил её до исступления не случайно — умело, сознательно, профессионально.